О НАЦИОНАЛЬНОМ ПОКАЯНИИ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

О НАЦИОНАЛЬНОМ ПОКАЯНИИ

И ликует, смеясь над тобой, сатана,

Что была ты Христовой звана.

В. Иванов (Car ardens).

                Быть  может, религиозная судьба России сейчас лишена того, что называется общественной актуальностью. Внешне  побежденная, религия в России загнана в подполье. Верность Церкви, участие в ее жизни равносильны отказу от внешней не только политической, но и профессиональной работы. Социальные процессы, совершающиеся в России, приобрели стольоголенно материальный, стихийный  характер, что кажется, трудно внести в их бес человечную механику  такой невесомый, такой «ирреальный» момент, как религиозная вера христианского остатка. Огромное  множество  живущих  и действующих   в России людей, особенно молодых, вероятно, просто не замечают явления религиозной жизни; во всяком случае, не относятся к нему серьезно. Утверждать при этом, что падение большевиков  необходимо связано с религиозным возрождением  России, кажется нестерпимой фальшью. Большевизм  может  пасть от саморазложения своей идеи, от сопротивления экономической стихии гораздо раньше, чем  религиозность в России станет заметной общественной  величиной.

                Но совершенно иначе встанет вопрос, когда мы от разрушения  большевизма перейдем к восстановлению России. Россия для нас — не голое «месторазвитие», не условное имя  Восточно-европейской равнины с конгломератом народностей, вовлеченных в техническую цивилизацию Запада. Представим себе, что нам суждено вернуться в освобожденную  Россию и работать для нее остаток наших дней. Что  мы увидим, что мы узнаем от России? Культура, моральный  облик, самая внешность, от одежды до физического типа людей (отяжелевшего, заострившегося), так изменились, что мы можем не признать в них своих, как они  в нас. Что же останется от России?     Язык? Но столь переродившийся, что каждое слово бу-

==42                                                        Г. П.

  дет мучительно резать ухо. Земля? Единственно неизменная, всегда любимая... но которая может стать для нас   кладбищем, где среди развалин и исторических памятников нам останется только плакать о России. Среди «младого, незнакомого» племени утешит ли нас горячка американского строительства, самодовольство грошового просвещения, даже физическое здоровье новой, грубой расы —   утешат ли они в гибели того, что мы все, даже не верующие в онтологический смысл этого слова, называли душой   России? Эту душу, мы ощущали безотчетно в каждой интонации родной речи, в том, что просвечивало сквозь телесно - зримую оболочку русского этнографического типа, и,   сопоставляя это «безотчетное» с тем, что мы считали самым  подлинным, самым  русским в нашей культуре, мы   спокойно констатировали их тождество. Народ и его культура были единым. Народ творил культуру.

                Нетрудно видеть, что и эта культура, и душа этого народа были существенно христианскими. Вся русская литера   тура XIX века в основном своем русле, да и почти во всех   своих побегах, — была, по крайней мере, в этическом   смысле, христианской. Для Запада это бросалось в глаза с   полной ясностью: та любовь и сострадание, та жертва и  нисхождение, в которых иностранцы видят пафос русской  литературы, бесспорно, принадлежат к христианскому наследию в уже дехристианизированной культурной среде.  Можно  уточнить и дальше и признать не только христианский, но и восточно-православный характер этой культуры.  Признать родство русской интеллигенции, даже в безбожном ее стане (а может быть, особенно в безбожном), с типом древнерусской религиозности. Подвижники, юродивые, страстотерпцы обернулись опрощенцами, народниками, мучениками за волю и счастье народа. Хотя отступничество от имени Христа  не прошло  и для них даром.  Мрачные тени легли на иконописные лики безбожных праведников. Искажение, потом разложение, христианской души  уже началось — в диалектике революции.

                В большевизме  этот процесс разложения закончился. Ему  удались воспитать поколение, для которого уже нет ценности человеческой души — ни своей, ни чужой. Убить человека — все равно, что раздавить клопа. Любовь — случка животных, чистота — смешной вздор, истина — классо-

                                      О НАЦИОНАЛЬНОМ ПОКАЯНИИ                       

==43

                                                                                                                                                                                                                 вый или партийный утилитаризм. Когда схлынет волна революционного  коллективизма,  эта «мораль» станет на службу личного эгоизма. Французская революция была не менее грандиозной, планетарной, эсхатологической. Но когда волны ее потопа вошли в берега, на дехристианизированной земле поднялся и процвел мещанин — расчетливый и скопидомный  стяжатель. Судьба обезбоженной России будет ли иной? Если чисто буржуазное мещанство в наш век как будто невозможно, то остаются другие формы: мещанство  огосударствленное, мещанство смешанное, — наконец, мещанство социалистическое. Но и мещанство не последняя ступень человеческого падения. Человек без Бога не может остаться человеком. Обезбоженный человек становится зверем — в борьбе — или домашним животным — в укрощенной цивилизации.

                Культура — эти сгустки накопленных ценностей — замедляет процесс бестиализации обезбоженного человека, задерживая его в этических, эстетических планах человеческой душевности. Вот почему слабость культурной про слойки  в русской жизни беспощадно оголяет зверя. Прошедший   через революцию русский человек быстро теряет не только национальное, но и человеческое лицо.

                Но  если это так, то восстановление России, мыслимой как национальное и культурное единство, невозможно без восстановления в ней христианства, без возвращения ее к христианству как основе ее душевно-духовного мира. При всякой  иной — даже христианской, но не православной — религии это будет уже не Россия. Без религии — это не нация, а человеческое месиво, глина, из которой можно лепить все, что угодно: камень, дерево, металл, который можно  дробить  на какие угодно части. Имена  Евразии, Восточно-европейского государства и т. п. уже указывают возможные  формы  ее гибели.

                Это новое крещение России, конечно, может совершиться только силами ее христианского остатка. Он существует. Мы   не только верим в него, но и знаем о нем. Он носит в себе образ и форму  будущей России, —  если ей суждено  возродиться.

                Если?  Возможно ли здесь сомнение? Не преступно ли  самое сомнение?

                Есть два рода сомнения. Одно разлагает, убивает муже-

==44                                                         Г. П.

  ство, зовет к бездействию. Иное— сомнение борца. В сущности, не сомнение, а сознание опасности, которое заставляет напрячь все силы в борьбе за бесценное благо, постав   ленное на карту. В борьбе, напротив, беспечность, наивная   уверенность в успехе является нередко источником поражений. Римский  сенат когда-то благодарил консула, легкомысленно погубившего свое войско в сражении с Ганнибалом: «Варрон не отчаялся в спасении отечества». Среди   обуревающего  многих  безверия и пессимизма  хочется   приветствовать веру в Россию пореволюционного поколения. Беда лишь в том, что борьба наша не с внешним, а с   внутренним, прежде всего духовным врагом. Презирать его   — значит открыть ему двери. Читая страницы некоторых   нашихмессианистов, нельзя отделаться от ощущения, что   Ганнибал не у ворот, а в стенах города.

                В недавно вышедшем  романе Таманина «Отечество» автор сводит религиозные счеты с Россией. Его герой, пройдя сквозь муки первых большевистских лет, приходит к религиозному просветлению и вместе с тем к преодолению   своего природного, натурального национализма. В этом я готов видеть положительный смысл идеологического романа.   Зато страшным и религиозно необоснованным мне представляется его разрыв с Россией: «Не знаю, откуда это чувство, да  же почти уверенность, — что она погибла... Не строй погиб, а  страна, русская нация». И еще: «Наших мучений ни одно государственное устройство уже не стоит. А родина стоит ли? Когда-то от обольщения родиной погиб целый народ. И перед нами то же, как во дни Тиверия: опять страшный выбор между  родиной и Богом сделать надо».

                Не знаю, какое право имеет автор (хотя бы устами героя)  говорить о совершившейся гибели России. К тому же слова  эти относятся к тем годам, когда сопротивление России коммунизму  носило героические формы: в военной борьбе и  христианском мученичестве и мужественном сопротивлении  большей и лучшей части интеллигенции. С тех пор многое  изменилось — к худшему. Сжался, поредел верный остаток...  И все же, пока он существует, пока духовная борьба за душу  России не прекратилась, мы не можем говорить о гибели  России.Таманин сказал громко лишь то, что про себя шепчут многие в эмиграции; оттого и бегут в иностранное подданство, в католичество, в чужую жизнь.

                                             О НАЦИОНАЛЬНОМ ПОКАЯНИИ                       

==45

  Честь молодежи,  которая не поддалась малодушию и, наперекор всему, не потеряла веру в Россию. Однако и ей есть к чему прислушаться в словах таманинского героя. Выбор  между родиной и Богом  все-таки нужно сделать. Хотя бы для того, чтобы восстановить истинную иерархию ценностей, чтобы не в одном духе и смысле произносить соблазнительные слова: «За веру и отечество» (для других еще и «царя»).

                Христос  требует жертвы — самым дорогим и священным, что есть у человека: отцом и матерью, следовательно, и родиной. Так как Он есть вечная жизнь, то ничто живое в нем не погибает. Он вернет человеку мать и отца, вернет и родину, но вернет иными, для иной, более чистой любви. Любовь  во Христе есть любовь к идеальному образу любимого лица. Она не исключает и плотской теплоты и служения целостному душевно-телесному существу, но она подчиняет  все низшее, хотя бы и оправданное, хотя бы и прекрасное, духовному образу. Христианская любовь к родине не может ставить высшей целью служение ее интересам и ее могуществу, — но ее духовный рост, творчество, просветление, святость.

                Впрочем, все это охотно признается современным мессианством. Ведь и для него высшее — духовное — призвание России —  благая весть, которую она несет миру. Соблазн  русского мессианства в другом: прежде всего в гордости своего признания.

                Гордость призвания! И какого призвания... Как будто такое призвание можно носить легко и удобно, как хорошо сшитое  платье. Такое призвание, если только помнить о нем, жерновом ляжет на плечи, бросит крестом на землю, пронзит сердце кровоточащей раной. Ведь дело идет не о чем ином, как о спасении мира. Для христианского сознания только жертва имеет спасительное значение. И так как эта жертва принесена раз навсегда за весь мир, то спасение теперь может  означать лишь принятие этой голгофской жертвы, лишь  соучастие в ней. Так, правильно понял свое призвание польский мессианизм, основавший свою веру в Мессию-Польшу   на безмерности ее страданий и ее веры.

                Я думаю, что и польский мессианизм был не прав. Ибо в христианском мире не может быть народов-мессий, спасающих  человечество. Каждый народ, спасая себя, участву-

==46

ет в общем, спасении — имеет свое, хотя и неравное по дарам и значению призвание — миссию.  Но если когда-нибудь был мессианизм,  относительно         оправданный, то это мессианизм польский.

                Русскому мессианизму всегда не хватало одного из двух  существенных моментов — или страдания (в прошлом), или  верности (в настоящем). Впрочем, русские славянофилы, с  присущим  им религиозным тактом, никогда не говорили о  мессианизме России. Однако многое из этой польско-католической идеи переносилось ими на Россию. Россия, спасающая мир, — такова была их эсхатологическая утопия. Христианская неправда ее была в том, что Россия мыслилась  ими во всеоружии своей государственной мощи и славы.  Жертвенное спасение подменялось империализмом Кесаря.  Младшее поколение славянофилов стало жертвой этого грубого нехристианского соблазна и этим сорвало дело право  славного возрождения в России. Достоевский-публицист  именно здесь предает художника-провидца.    С тех пор утекли океаны воды. Совершилось — вернее, обнажилось воочию — религиозное отступничество России.Когда-то один из самых чутких глашатаев нашего христианского возрождения вопрошал Россию:

                                          Каким ты хочешь быть Востоком,

                                          Востоком Ксеркса иль Христа?

                Уже  поколение Александра III дало на этот вопрос ясный, хотя и бессознательный ответ. Идеал правды был   принесен в жертву славе и мощи. Стилизованный по-православному,Ксеркс стал идеалом православного царя и всего русского мнимохристианского национализма. Отступничество революции   было  предвосхищено   давно —   Леонтьевым и Данилевским. Большевизм, сорвав все маски, строит Россию Ксеркса.

                Если трудно издали видеть Россию, судить о происходящих в ней социальных и культурных процессах, то еще труд  нее судить о совершающемся в ее духовной глубине. Во всяком случае, нет ничего, что бы оправдывало безответственное  ликование. Кричать сейчас о победе христианства в России —  все равно, что затягивать свадебную песню на похоронах.  Правящая, активная, молодая Россия, насчитывающая, во  всяком случае, миллионы... глоток, гонит христианство с

                                      О НАЦИОНАЛЬНОМ ПОКАЯНИИ                            

==47

                                                                                                                                                                                                                яростью одержимого. Горсть мучеников умирает в каторжных тюрьмах  и ссылке. Масса не поднимается на защиту ее вчерашних святынь. Звериная борьба за жизнь поглощает ее всецело. Трудно судить, остается ли еще уголок в ее душе, доступный нездешнему Слову. Может быть, еще как вздох о невозвратном, утраченном и невозможном...

                Как  бы ни оценивать силы борющихся сторон, ясно од но. Сейчас происходит отчаянная борьба за душу России и ее духовную судьбу. Сколько праведников спасают Содом? Кто сочтет? В руках архангела повисли весы над бездной, и чашка  их колеблется под тяжестью бедных человеческих душ. Таково должно быть наше восприятие совершающегося. Это страшно. Это страшнее, чем у постели тяжело больного в час кризиса. И в этот час — молчания и молитвы — кощунственна осанна иерихонских труб, неуместны торжественные гимны  на тему: «С нами Бог! Разумейте, языци, и покоряйтеся...».

                Если же не молчание, а слово, то о чем? Какое слово может  быть религиозно действенно, может помочь спасительному  выходу из кризиса? Только одно: вечное слово о покаянии.

                Покаяние —  ужас и отвращение к себе («и трепещу и проклинаю»), ненависть к прошлому, черта, рубеж, удар ножа, новое рождение, новая жизнь... Incept vita nova.

                Почему  Россия — христианская Россия — забыла о покаянии? Я говорю о покаянии национальном, конечно. Было ли когда-нибудь христианское поколение, христианский народ, который  перед лицом исторических катастроф не видел  в них карающей руки, не сводил бы счеты со своей совестью? На другой день после татарского погрома русские  проповедники  и книжники, оплакивая погибшую Русь, обличали ее грехи... Жозеф де Местр видел в революции  суд Божий. А в православной России не нашлось пророческого обличающего голоса, который показал бы нашу вину  в нашей гибели. Это бесчувствие национальной совести само по себе является самым сильным симптомом болезни. Пореволюционные   националисты в этом отношении как две капли воды похожи на своих отцов: националистов школы Александра III. Если от последних христианская совесть требует покаяния в грехах старой России, то  от первых, стоящих на почве революции, требуется покая-

                                                   Г. П. Федотов

==48

  ние в ее грехах. Каково должно быть пореволюционное   христианское сознание? Оно, прежде всего, исполнено ужаса   перед революцией как своим грехом, грехом своего народа   и стремления  начать новую жизнь, чистую от кровавых   воспоминаний, хотя и на почве, политой кровью, в условиях, созданных революцией.

                Вместо этого христиане говорят о переключении революционной  энергии. Это значит: та ярость, та одержимость   злобы, которые сегодня направлены на построение классового и безбожного Интернационала, завтра будут направлены на созидание национальной  и православной России.   Какой кошмар! Рука, убивающая сегодня кулаков и буржуев, завтра будет убивать евреев и инородцев. А черная человеческая душа останется такой же, как была, — нет, станет   еще чернее...

                Я знаю, что ничего такого не хотят пореволюционные   христиане. Но, не требуя покаяния, но, преклоняясь перед   разливом революционных стихий, такое будущее они готовят. Самое страшное, что в этой перспективе нет ничего   невозможного. Ненависть, больная и ослепляющая, как и   мания преследования, легко могут изменять свой объект.   Народ, который за несколько лет до революции избивал  социалистов, стал избивать буржуев, — оставшись, в сущности, самим собой. Если отвлечься от религиозной темы,  то переключение революционной энергии в национальную —  самое обыкновенное явление. Наполеон вырастает из Дантона, как Муссолини из Гарибальди. Только никакими переключениями  зла нельзя получить ни  скрупула добра. Оцерковленное, оправославленное зло гораздо страшнее откровенного антихристианства.

                Бесконечно тяжело, что наше национальное возрождение  хотят начинать, вместо плача Иеремии, с гордой проповеди  Филофея. Бедный старец Филофей, который уже раз отравил  русское религиозное сознание хмелем национальной гордыни. Поколение Филофея, гордое даровым, не заработанным  наследием Византии, подменило идею русской Церкви («святой Руси») идеей православного царства. Оно задушило ростки свободной мистической жизни (традицию преп. Сергия —  Нила Сорского) и на крови и обломках (опричнина) старой, свободной Руси построило могучее восточное царство, в котором было больше татарского, чем греческого. А между тем

                                   О НАЦИОНАЛЬНОМ ПОКАЯНИИ                            

==49

                                                                                                                                                                                                             Филофей был объективно прав: Русь была призвана к приятию византийского наследства. Но она должна была сделать себя достойной его. Отрекаясь от византийской культуры (замучили Максима Грека!), варварская рука схватилась за двуглавого орла. Величайшая в мире империя была создана. Только наполнялась она уже не христианским культурным содержанием.

                Трижды  отрекалась Русь от своего древнего идеала святости, каждый раз обедняя и уродуя свою христианскую личность. Первое отступничество — с поколением Филофея, второе — с Петром, третье — с Лениным. И все же она сохраняла подспудно свою верность — тому Христу, в которого она крестилась вместе с Борисом и Глебом — страстотерпцами, которому она молилась с кротким Сергием. Лампада преп. Сергия, о которой говорил Ключевский, еще теплилась до наших  дней. И вот теперь, когда всей туче большевистских бесов не удалось задуть ее, вызывают, как,  Вия, из гроба старца Филофея: не задует ли он?

                Будем верить, что не задует и что из всех блужданий и блуда освобожденная от семи бесов Россия, как Магдалина, вернется к ногам навсегда возлюбленного ею Христа.

==50