5. Ф.М. Достоевский. Записки аутиста

1. В «Записках из подполья» Достоевский рассказал об одном забавном человеке. Было ему уже за сорок лет и хотя дольше сорока лет жить неприлично этот человек жил, ни с кем не общаясь, работая по необходимости. Себя он называл умным человеком. Его любимое занятие – это грезы наяву. В его жизни ничего не происходило. Один раз он стал свидетелем трактирной драки. Это событие очаровало его. Ему захотелось, чтобы и его кто-нибудь побил. Но его не побили. И тогда он стал мечтать о мщении тому офицеру, который проигнорировал его, поставил ниже себя на социальной лестнице, не побил. Через полтора года он намеренно столкнулся с ним на улице, полагая, что тем самым он поставил себя с ним на один социальный уровень.

Другой раз этот забавный человек за неимением друзей решил сходить в гости к бывшему школьному товарищу. У товарища были еще товарищи. Вместе они решили дать обед в честь их другого общего приятеля. Забавный человек напросился на вечеринку в ресторан. Вечеринка стала одним из главных событий его замкнутой подпольной жизни. На вечеринке его, конечно, третировали, ибо он был для всех чужой. К тому же он был беден и неуспешен в делах карьеры. Чтоб поправить свое реноме, человек из подполья решил вызвать обидевшего его сотрапезника Ферфичкина на дуэль. Но этот вызов всех насмешил. И только. Затем компания его бросила и уехала в публичный дом. Забавный человек обиделся и поехал за ними, чтобы им отомстить. Когда он приехал, никого уже не было. Все разошлись по номерам. И тогда он сам предался разврату. По утру он Лизе-проститутке стал объяснять, что иметь семью и любовь лучше, чем торговать телом. А пухленький розовенький ребенок, теребящий рукой грудь, не идет ни в какое сравнение с костлявой беззубой старухой, коей она непременно станет, если будет заниматься проституцией. Лиза полюбила его за благородство речей. Ментально соблазненная, она неожиданно приходит к нему домой и застает нашего героя в неприглядном свете. Совокупившись с ней, он дал ей деньги и как продажную тварь выгнал из дома. Вот и весь сюжет «Записок из подполья».

Герой «Записок из подполья» – аутист. Вот его кредо: «Я-то один, а они все»[8]. Они, бараны в стаде, похожие друг на друга. На меня, говорит герой подполья, никто не похож, и я ни на кого не похож. «Я привык думать и воображать все по книжке и представлять себе все на свете так, как сам в мечтах сочинил»[9]. К аутисту нельзя относиться серьезно, ибо он может только на словах поиграть и в голове помечтать. На самом деле ему нужно только спокойствие. «Да я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет сейчас же за копейку продам. Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить»[10].

Вот с этого принципа, а именно: «чтоб свету провалиться», – начинается человек вообще. Этот принцип назовут депривацией, стадией пещеры, на которой реализм останется животным, а человек выберет грезы аутиста, т. е. человека, у которого са-мовоздействие доминирует над внешними на него воздействиями. Как начинаются «Записки»? Возьмем первый абзац. В нем слово «Я» употреблено 18 раз. Можно подумать, что Достоевский готовит чемпионов по проговариванию рефлексивных штампов. Но «Я» – это не штамп. Это прокол, дыра в бытии, изъян в структуре. Герой Достоевского отбивается от настигающего его миропорядка, завоевывая позиции для сознания. Содержание высказываний человека из подполья могло 18 раз подчиниться центробежным силам, могло отделиться от «Я» и объективироваться, то есть могло стать описанием упорядоченного мира. И не стало, не объективировалось, а растворилось в хаосе событий. А это значит, что герой подполья не может наблюдать за миром извне, сочиняя констатирующие формулы. Он не может просто сказать «идет снег». Он говорит: «Мокрый снег валил хлопьями… мне было не до него. Я решился на пощечину»[11]. В нем внутреннее доминирует над внешним.

2. «Я» у Достоевского – это разрыв в прочной ткани непоименованной реальности. Непоименованное бытие уколами пустого «Я» превращается в ничто, в пену, в скопище воздушных пузырьков, нечто неструктурное и безосновное. В результате этого превращения реальной для героя из подполья оказывается не реальность, а ее блики. Например, офицер, с которым столкнулся герой подполья, будучи на службе, сам по себе для него ничего не значит. Дело не в нем, а в его сабле. Но и сабля сама по себе тоже ничего не значит. Что-то значит не она, а стук, звуки, грохот, которые она вызывает. Все дело в звуках. А что такое звук? Нечто беспредметное, проникающее в душу, действующее на нервы. И вот человек из подполья тратит полтора года своей жизни на борьбу с грезами реальности, со звуком, фактически с самим собой.

3. Быть в подполье – значит, скрежетать зубами на самого себя. Страдать бессонницей от стыда. Вредить самому себе и больше никому. Внутренне тайно грызть себя зубами, пилить и сосать себя до того, что даже горечь обращается в сладость. В подполье раздражают себя собственной фантазией. У аутиста есть только одна привилегия – быть человеком сознания.

4. Сознание – не из структуры бытия, не из мира предельных оснований. Оно из подполья вечного становления. Всякий сознающий выходит не из природы, а, как говорит Достоевский, из реторты. Человек является делом не химии, а алхимии. Сознание не существует по законам природы. Оно из подполья. Чем природа отличается от подполья? В природе – законы, в подполье – абсурд, дипластия воображения. И, следовательно, в нем противоположности переплетаются и кишат, как черви. Если ты с сознанием, то ты существуешь в мире, как мышь на кухне. Тебе никто не рад, тебя отовсюду гонят. Ты подвергаешься репрессиям. Тебе хорошо только в подполье. В мире своих грез. На поверхности жизни ты пуглив и не уверен в себе.

С законами природы согласуется инстинкт. Эта модель поведения реализуется животными. Другую модель реализуют нормальные люди. Нормальный человек отличается тем, что он свой аутизм заковал, посадил на цепь. У нормального всегда есть основания, а у человека с сознанием их нет. Подпольный человек отрицает основания, а вместе с ними и бытие.

К одному вопросу его сознание подводит столько неразрешимых вопросов, что получается абсурд. Или, как говорит Достоевский, бурда. Тебе надо дело делать, а оснований для этого нет. Есть одни вопросы и сомнения. То есть идея основания – это выход из подполья, убегание от аутизма, создание мира нормы. Например, справедливость – это основание, и на этом основании можно действовать. Если я считаю что-то справедливым, то я буду этого добиваться. Имея основание, ты, как бык, можешь переть к цели. Ты можешь мстить. Но ты уже не сможешь себя раздражать собственной фантазией, и, следовательно, ты перестаешь существовать как человек сознания.

«Страдание – это единственная причина сознания»[12]. И одновременно оно есть величайшее для человека несчастие. Перестать раздражать себя своими фантазиями – значит перестать сознавать и чувствовать. Цитата из Достоевского: «Сознание бесконечно выше, чем дважды два. После дважды два уж, разумеется, ничего не останется не только делать, но и узнавать. Все, что тогда можно будет это – заткнуть свои пять чувств и погрузиться в созерцание. Ну а при сознании хоть и тот же результат выходит, то есть тоже будет нечего делать, но по крайней мере, самого себя иногда можно посечь, а это все-таки подживляет. Хоть и ретроградно, а все же лучше, чем ничего»[13].

Сознание – это возможность посечь самого себя.

Другой – это не факт, а событие в жизни аутиста. Герой подполья другого ненавидел, презирал, боялся, ставил выше себя. Сам по себе другой не существует. Другой – это объективация грез аутиста, способ терзания самого себя благодаря полаганию иного в самом себе. Другой – это не тот, кто смотрит на тебя. Другой – это тот, кто позволяет тебе видеть себя в неприглядном свете. Так, например, вся история отношений героя подполья и Лизы – это история превращения Лизы в Другого. Она другая в самости аутиста. Лиза не хотела быть другой. Она хотела любить, она уже полюбила, но человек из подполья использует Лизу в качестве другого, того, кто позволяет ему видеть себя с новой, омерзительной точки зрения. «Я тебе, – говорит он Лизе, – никогда не прощу того, что ты застала меня в этом халатике, когда я бросался, как злая собачонка… как паршивая лохматая шавка на своего лакея»[14].

Человек из подполья угрюм, беспорядочен и одинок. Ему, забившемуся в свой угол, в свою пещеру, кажется, что на него смотрят с омерзением. И дело не в том, что на него кто-то смотрит. На него, может быть, вообще никто не смотрит. Дело в том, что он сам на себя смотрел с омерзением. Он думал, что у него на лице подлое выражение, и потому держал себя независимо, чтобы его не заподозрили в подлости.

Он считал, что у него лицо глупое, а хотел, чтобы оно выглядело умным, и поэтому говорил, говорил и говорил. Аутист, то есть порядочный человек, должен быть трус и раб. Конечно, он может похрабриться над чем-нибудь, но «все равно перед другим сбрендит»[15]. Таков единственный и вековечный выход.

Подполье – место фантазий, капризов и желаний. Часть желаний можно удовлетворять галлюцинаторно. Но другая часть остается неудовлетворенной. Яд неудовлетворенных желаний раздражает, причиняя зло. Поэтому естественно быть злым. В подполье – залежи зла. При этом в подполье зло есть, а предмета его нет. И злиться аутисту не на кого. «Меня унизили, – говорит человек подполья Лизе, – так и я хотел унизить; меня в тряпку растерли, так и я власть захотел показать, а ты уже думала, что я тебя спасать тогда нарочно приезжал»[16].

5. Достоевский делит людей на нормальных и на тех, кто с сознанием. Нормальные существуют на свету, в окружении норм, задач и оснований. У них и зло предметное, и добро предметное. Они действуют исходя из норм и оснований. Чем же плох нормальный человек? Согласно Достоевскому, нормальный человек ограничен возможным в составе наличного. Он вынужден пасовать перед невозможным, перед тем, чего нет в порядке бытия. Невозможное – это как каменная стена, которую нельзя прошибить лбом. Это законы природы, против которых не пойдешь. Это безликое дважды два, математика. «Дважды два четыре смотрит фертом, стоит поперек вашей дороги руки в боки и плюется»[17]. И всегда найдется какой-нибудь аутист, который «упрет руки в боки и скажет всем нам: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу ногой, прахом, единственно с той целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить»[18].

Если ограничиваться возможным, если принимать то, что есть, то нужно признать, что в составе наличного бытия и его возможностей нет места для человека. Человек – это невозможное, а не высшая степень возможного. Человек существует в невозможности своего существования. У него нет первых причин и последних оснований. Любая причина всегда ведет к другой причине, и, следовательно, она уводит в бесконечность. Поэтому умный человек не может ни начать своего дела, ни закончить. Удел сознания – болтовня, переливание из пустого в порожнее. Нормальный человек действует, умный – грезит.

Зло – это то, что прерывает скольжение аутиста по бесконечной цепочке причин и следствий. То есть изначально действует человек не по первой причине, а по злости, распыляя вокруг себя яд неудовлетворенных желаний. Из подполья появляются бесы, революционеры. Революционер – это аутист, прервавший свой бесплодный бег к бесконечности, человек, решивший реализовать свои грезы, задумавший переделать мир.

Норма – это абстракция. Ни один человек не является по своей сути нормальным человеком, то есть фортепьянной клавишей. Если бы он был нормальным, то он бы действовал из одной своей выгоды. Но у каждого человека есть еще авось, риск, упрямство и своеволие. Это своеволие становится выше выгоды. Следовательно, истоки человека не в норме, не в выгоде, а в том, что выше выгоды: в стремлении пожить по своей воле, по своему капризу.

Цитата из Достоевского: «Человеку надо – одного только самостоятельного хотения, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы не привела»[19].

Но если человек – это произвольное действие себя на самого себя, то он и страдает от себя. Сознание – это действие на себя, это страдания. Поэтому нельзя отделить страдания от сознания. Поэтому человек – это человек, а не органный штифтик Ум всегда знает часть, а действовать может целое. В самостоятельном хотении человека умещаются и ум, и почесывания. Любой человек имеет право быть глупым, имеет право на банальность. Иными словами, чтобы быть, человек откажется и от истины, и от рассудка, и от счастья.

Вот, например, человек ждал-ждал и дождался. Ему дают полное счастье. А он, говорит Достоевский, возьмет его и из одного пасквиля какую-нибудь мерзость с ним сделает. Он, как аутист, применит к своему счастью пагубный элемент, уничтожит его своими собственными руками и тем подтвердит, что человек – это все-таки человек, а не органный штифтик.

Чтобы пожить по своей воле, а не по разуму, человек готов сойти с ума, готов раздражать себя своими фантазиями. И нельзя его переделать так, чтобы он себя не раздражал. Чтобы он всегда знал цель и видел средства, которыми можно реализовать эту цель. Почему нельзя? Потому что: «разломать иногда что-нибудь тоже очень приятно»[20]. Ведь цели, средства, ум – все это из мира бытия. А человек – не из этого мира. Он из абсурда. Для него движения – все, а цель – ничто. Он любит хаос. А хаос он любит потому, что он любит сознавать, то есть страдать, терзая себя своими фантазиями. И от этого страдания никогда не откажется. Потому, что человек не только существо неблагодарное, но и комическое.

6. Нормальный человек сам о себе лжет. Он с самим собой не может быть откровенным. Человек вообще тяготится быть человеком, «все мы, – по словам Достоевского, – отвыкли от жизни, все хромаем…», рождаясь не от живых отцов. Мы – мертворожденные. Аутист – это человек, который доводит до крайности норму, показывая правду в ее неприличной форме, в ее несовместимости с фантомным существованием «общечеловека», с его политкорректностью.

Аутист не может любить. Потому, что любить – для него значит тиранствовать и нравственно превосходить. Человек из подполья видит смысл любви в добровольно дарованном от любимого предмета праве над ним тиранствовать.

Герой подполья чтением книг заглушает накипевшее внутри раздражение. Но чтение книг это не жизнь. Это виртуальная реальность. Жизнь – это когда ты что-то сделал, и тебя за это в окно выбрасывают. Наказывают. Аутист захотел жизни, чтобы и его в окно выкинули. Но это, оказывается, не так-то просто. С ним поступили как с мухой. От него отмахнулись. Его не заметили. Этого было достаточно, чтобы потрясти самость аутиста, чтобы злоба начала душить его, а внешне все эти потрясения выглядят как что-то мелкое, дешевое. Например, герой подполья, чтобы выглядеть поприличней, пришил к старой шинели новый воротник.

7. Читая «Записки из подполья», я понял несколько вещей.

Суть человека проявляется не в «я мыслю», а в «я хочу». В эмоции. Здесь человек дан весь, вместе со своими бородавками, без ретуши.

Свою жизнь человек устраивает так, чтобы все время что-то искать и никогда не сыскать разыскиваемое. В жизни человека ничего не кончено, ничто не завершено. В ней есть все и все течет. Ничего не ухватишь, не представишь в совершенном виде. А ухватишь, отметишь словом – тотчас все станет ложно.

«Посмотрите, – говорит Достоевский, – кто счастлив на свете и какие люди соглашаются жить? Как раз те, которые похожи на животных и ближе подходят под их тип по малому развитию их сознания. Они соглашаются жить охотно, но имеют под условием жить как животные…есть, пить, спать, устраивать гнездо и выводить детей…»

Если ты однажды спросил себя, задал себе вопрос о себе, то ты уже не можешь быть счастливым, то есть не можешь в своей жизни быть цветком или коровой, чтобы получать наслаждение. Тебе Бог нужен. Без Бога не может быть человека.

Социум – это глыба, которая раздавливает в человеке человеческое. Достоевский, сдвинув эту глыбу, обнаружил, что человек – это не продукт социума, не производное от культуры. Человек производен от самого себя. Поэтому его лучше рассматривать в подполье, вне систем внешних детерминаций. Человек – это аутист. А аутизм – это процесс вечного несовпадения с самим собой. Различие, порождающее различие. Это ветвящиеся различие не незавершенность человека, не ускользание его «что», а способ его неустойчивого существования, в котором нет места глаголам совершенного вида. Несовпадение с самим собой ставит человека в порядок становления, а не бытия. Если бы человек мыслился в порядке бытия, то тогда у него было бы место в этом порядке, он был бы элементом структуры и полностью исчерпывался бы своим присутствием. Бытие требует от человека совпадения с самим собой, идентичности, объективации, то есть редукции к социальным ролям и социальным статусам.

А поскольку человек невозможен и место его пусто, постольку он одинок, решает одну задачу, а именно: все ли ему дозволено? У реалиста нет таких проблем, ибо у него есть граница, предел возможного. А у аутиста нет границ, нет пределов, нет ничего вне его, нет никакой реальности, того, что бы ему сопротивлялось. Поэтому он изобретает Бога. Реалисту Бог не нужен, Бог нужен человеку, ибо без Бога ничего нельзя, а с Богом не все можно.

Несовпадение с самим собой дает человеку возможность самому воздействовать на себя. Эта возможность открывает перед ним пространство эмоций и чувств. Если бы человек был в порядке бытия, то тогда эмоции ему были бы не нужны. Он совпадал бы с самим собой, обладая некой идентичностью.

Но человек не объектная структура мира, у него есть сознание. А сознание это предел несовпадения с самим собой. Бытие не властно над человеком, ибо человек сам действует на самого себя. А бытие может действовать только через другого. Оно пакостит исподтишка, из засады, извне, полагая себя как причину. Но человек лишь тогда может быть сам, когда для его действия нет причин. Если бы у него были причины, то не было бы лица.

Достоевский относит первичную презентацию свободы в подполье, в котором подчиняет себе, своему произволу, мир обстоятельств. В подполье выбирают. Но этот выбор – это не выбор чего-то объектного, это выбор себя, своей субъективности. Несовпадение с собой обрекает нас на сознание. Ни что не может быть причиной моего действия, кроме меня: ни чудо, ни среда, ни другой, ни тайна, ни Бог. Человек – это невозможность, поэтому его нет среди поименованных другим.

Человек не имеет истории своего происхождения, его нельзя рассматривать в генетических терминах, он всякий раз находится в момент своего рождения, находится у начала, отодвигающего концы. В этом начале Алеша Карамазов, Зосима, князь Мышкин. Все они аутисты. Им противостоят те, кто уже поименованы другим, люди с социальным рефлексом. Реалисты, то есть Федор Карамазов, Смердяков, Свидригайлов. Реалист – это бывший аутист, человек, который в своем подполье выбрал не себя, а среду, развил в себе не сознание, а социальный рефлекс. Их самость забетонирована в саркофаге социальной объективации, поэтому между аутистом и другим не может быть диалога, другой – это чистое насилие. Оттуда, из-под почвы дает о себе знать человеческая магма, оттуда идут толчки, все эти, любимые Достоевским истерии, скандалы, вихри, ураганы и эксцентризм. Неравновесное, неустойчивое, ни к чему не направленное человеческое в человеке хаотично, противоречиво. Всякая вещественность, устойчивость плавится в котле абсурда. Поэтому нельзя говорить, что человек часть мира. Напротив, мир – это часть человека, его застывшая лава. Поэтому-то Достоевский говорит, что слишком широк человек, хорошо бы его сузить. Если бы человек был как стул, вещью, объектом, то он был бы всегда недоделанным, недостроенным, на нем сидеть было бы невозможно и у многих бы появилось бы желание доделать его, завершить. Таким доделыванием занимался Бахтин, придумавший идею полифонии и хронотопа. Согласно Бахтину, завершенность человека придает всегда другой. Но это значит, что человек перестал у Бахтина быть невозможным и стал вершиной возможного, того, что всегда наличествует. Тем самым Бахтин и Достоевский оказываются принципиально несовместимыми в своих взглядах на человека. А диалогизм героев Достоевского – это всего лишь фантом в аутистическом сознании Бахтина.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.