Глава IV. Падение фетишизма

Глава IV. Падение фетишизма

XXXIV

Развитие фетишизма во всех областях идеологии совершалось, как было выяснено, на почве прогрессивного дробления коллектива, на почве обособления человеческого индивидуума от того социально-трудового целого, к которому он принадлежал. Объективно, обособление было отнюдь не полное, а лишь частичное; но вместе с теми практическими противоречиями, которые им порождались, оно оказывалось достаточным чтобы сделать личность идеологически-неспособной жить заодно с коллективом, сливать себя с ним в своем мышлении. Действительный «субъект» идеологии, действительный ее творец и носитель таким образом становился недоступен сознанию своих отдельных клеток — человеческих особей, скрывался от них в густом тумане противоречий их жизненной борьбы; и бессильные в своем одиночестве чувства и мысли, перед суровостью социальных стихий, они извращенно познавали себя самих и свои отношения к миру. Отсюда ясно, каков был единственный исторический путь к преодолению и уничтожению великого фетишизма. Это — новое практическое сплочение социальных коллективов, их воссоздание из раздробленности.

Человечество вступило на этот путь, и идет по нему вот уже несколько столетий. Тот же самый капитализм, который до крайнего предела довел дробление человека и общественные противоречия, выполняет также миссию собирания человека и формировки новых коллективов. Вначале процесс объединяющий совершается так же стихийно, как шел процесс разлагающий, — но затем из объединения рождается коллективное сознание, которое ускоряет и увеличивает планомерность процесса в дальнейшем. Линия эта в рамках капитализма не может идти до конца, она их неизбежно разрывает, чтобы завершиться в социалистическом обществе.

Капитализм создает непосредственное трудовое объединение людей прежде всего в своих предприятиях крупного производства. Группируя сначала единицы и десятки, затем сотни и даже тысячи работников на одном общем деле, капиталистическое предприятие подготовляет элементы классового коллектива. Наиболее тут важно не простое пространственное объединение работников, важно объединение техническое, для которого пространственное является только одной из предпосылок, только частным, хотя и необходимыми моментом.

На первых стадиях промышленного капитализма техническое сплочение производителей достигается лишь в минимальной степени. В мануфактуре они пространственно собраны, но самый характер разделения труда вносит, в противовес этому, новое, и еще более, чем прежде, глубокое разъединение. Специализация доведена до такой степени, что вся производственная деятельность отдельного работника ограничивается одной детальной, элементарно-простой, бесконечно повторяемой операцией, каким-нибудь отбиванием головки гвоздя, или разрезыванием проволоки для булавок, и т. под. Коллективный человек раздроблен на мельчайшие частности производства, получаются люди-машины, кругозор которых сужен до крайности безысходным однообразием и бедностью их трудовой функции. Понятно, что действительного социального сплочения между этими различными машинами в человеческом образе развиться не может; их взаимное общение слабо и безлюдно. Внешняя совместность труда недостаточна для того, чтобы преодолеть внутреннюю разобщенность работников, прикованных к технически отдельным и совершенно несходным функциям. И потому в эпоху мануфактур тщетно мы стали бы искать в рабочей среде признаков образования массового коллектива: мы не нашли бы ни политических, ни профессиональных рабочих организаций, ни вообще сколько-нибудь сознательной борьбы пролетариата, как особого класса, против социально враждебных ему сил.

Мануфактура довела до крайнего предела дробление человеческой природы и — исчерпала его. Разбивши человеческий труд на элементарные детали, она сделала его механическим, так что оставался только один шаг до передачи его механизму. Живую машину сменила мертвая, а на ее железных плечах поднялся над старым обществом новый человеческий тип: рабочий машинной системы производства. Тогда началась та эпоха культурной истории, которую по справедливости можно назвать эпохой собрания человека.

XXXV

Пространственное объединение работников при машинном капитализме усилилось и ускорилось во много раз. Возникают предприятия, охватывающие в тесном сотрудничестве уже не только сотни и тысячи, а нередко даже десятки тысяч людей. Но несравненно более глубокую связь между ними создает техническое единство и однородность их работы. Они выполняют не только общее дело, но и общими методами. В этом — основа и сущность великой культурной революции, порождаемой машинным производством.

В рабочем машинного производства история выполняет синтез тех элементов человека, которые она же аналитически обособила на предшествующих ступенях своего прогрессивного движения.

Первичное дробление человека в его социально-трудовой деятельности, это было, как мы знаем, разделение организатора и исполнителя. Какую из этих двух функций выполняет работник при машине? Исследование показывает, что хотя формально его труд является, в условиях капитализма, трудом исполнительским, но по своей сущности, по своему объективному содержанию он сливает в себе оба типа работы. Подчинение предпринимателю и его наемным агентам-организаторам, т. е., директорам, инженерам, старшим мастерам и т. п., ставит рабочего в положение исполнителя чужой воли. Но его отношение к машине придает его деятельности организаторский характер во всех существенных чертах.

Рабочий управляет движениями железных органов машины и контролирует их, как всякий организатор управляет действиями своих подчиненных и контролирует их. Это отнюдь не простое сравнение, это действительное тожество функции. Машина исполняет то, что делал раньше мануфактурный работник, она — его заместительница в производстве; очевидно, что лицо, которое «руководит» ею, само замещает прежнего руководителя, т. е. организатора труда в мануфактурной системе. Это становится особенно ясно, если ближе присмотреться к психическому содержанию работы при машинах.

В самом деле, ее главные элементы — внимание и наблюдение, направленные к регулированию функций механизма. А когда в этих функциях обнаруживается нарушение или расстройство, тогда требуется также соображение, точный расчет, инициатива. Все вместе взятое имеет необходимыми предпосылками не только знание частей и движений данной машины, по также понимание их взаимной связи, их соотношений, т. е. принципов устройства машины, не только ее частных особенностей, но и тех общих принципов, которые лежат в основе машинной техники. А для этого работнику нужна такая интеллигентность, такое развит психики в ее целом, о каких не могли и мечтать люди исполнительского труда в предыдущих социальных формациях. Внимание, соображение, расчет, инициатива, общая интеллигентность, — но это и есть полный комплекс необходимых свойств организаторского человеческого типа в трудовом процессе. И они неизбежно развиваются тем больше, чем дальше идет развитие машинной техники, чем ближе сами машины, совершенствуясь в своем устройстве, подходят к предельной форме автоматического механизма.

Но не надо забывать, что исполнительский труд имеет свои преимущества перед организаторским: непосредственная близость работника к той внешней природе, к той «материи», с которой он ведет свою трудовую борьбу, более широкое применение физических усилий, укрепляющее мускульную систему с одной стороны, волю — с другой. Эти преимущества сохраняются и в труде рабочих машинной системы производства, особенно первое, более важное из них. Для полноты и гармонии человеческого опыта, для глубины понимания мира и жизни огромное значение имеет непосредственное соприкосновение с физической природой, живое реальное знакомство с ее сопротивлениями; ибо, в конце концов, из этих сопротивлений возникает, на их основе развивается коллективная сила человечества.

XXXVI

Техника машинного производства практически преодолевает не только авторитарное разделение труда, но также и специализацию в собственном смысле этого слова. Специализация переносится с человека на машину, и работник тем самым освобождается от ее угнетающего влияния на его жизнь и развитие.

Если два рабочих управляют машинами для различных технических операций, то это отнюдь не означает, чтобы содержание их труда было в своем целом настолько же различно, как сами технические операции. Психически и физиологически, разница в деятельности людей здесь неизмеримо меньше. Для них остается общим весь основной характер труда, проявлявшийся в функциях наблюдения, контроля, соображения, расчета и т. под. Неодинаково в самой машине устройство рабочего инструмента и передаточного механизма, последнего притом обыкновенно — только отчасти. Неодинаковы, в зависимости от этого, те сравнительно немногие физические операции, в которых воплощается вмешательство рабочего в движения машины. Но они составляют, как мы знаем, лишь очень малую долю действительного психофизиологического содержания работы; да и они, сводясь к воздействием работника на машину, несходны, вообще говоря, в гораздо меньшей степени, чем соответственные операции мануфактурных работников, в их непосредственном воздействии на материал. Действия работника, пускающего в ход или останавливающего или регулирующего машину с круговым движением инструмента, и действия другого, управляющего машиной с прямолинейным движением инструмента, обыкновенно, заключают между собою гораздо меньше — сравнительно, разумеется, — различий, чем трудовые акты работников, которые непосредственно своими руками все время выполняли бы один — круговые, другой — прямолинейные движения. В общем и целом, как видим, несмотря на широкую детализацию работы машин, в человеческом труде достигается глубокая однородность, решительное преобладание элементов сходства над элементами различия.

Итак, перед нами налицо не только пространственное объединение масс рабочих и практическое единство их производственной цели — весьма важные, но еще недостаточные условия для создания коллектива; здесь имеются также единство трудовых методов, условие решающее, от которого зависит полнота социальной связи и взаимного понимания людей, условие, которым устраняется главное препятствие к сплочению людей в действительный, сознающий себя коллектив.

Целый ряд иных еще особенностей капиталистического развития поддерживают и усиливают эту тенденцию.

Так, если пространственное объединение рабочих в крупных предприятиях все же ограничено, и отнюдь не является обще-классовым, — оно охватывает в каждом данном случае сотни, тысячи, десятки тысяч рабочих, но не те многие миллионы, которые образуют рабочую массу, — то колебания рабочего рынка порождают такую подвижность этой массы, такую текучесть рабочего состава различных предприятий и целых отраслей промышленности, которая создает между ними возрастающее реальное общение, возрастающее живое единение. В каждой области капиталистического производства непрерывно совершается своеобразная пульсация рабочего рынка, который то расширяется, притягивая своим повышенным спросом новые тысячи рабочих рук из резервной армии безработных, а также из других отраслей производства, где условия труда оказываются относительно хуже, — то суживается, уменьшая спрос и выталкивая в ряды резервной армии опять тысячи безработных, которые вынуждены искать занятия и хлеба в других отраслях. В меньших размерах, то же самое наблюдается и в любом предприятии, так что многолетнее пребывание рабочего на одной и той же фабрике или заводе становится исключением, а не правилом. А при этом основная однородность труда позволяет рабочему в короткий срок обучаться и приспособляться к перемене занятий, — к работе при новых машинах в своей прежней или в какой-нибудь иной отрасли труда.

В результате — рабочий класс, как целое, представляется единым гигантским водоворотом человеческого материала, где отдельные предприятия являются лишь пунктами относительной устойчивости, лишь комбинациями подвижного равновесия, более или менее сохраняющими свою видимую форму, несмотря на постоянно меняющийся внутренний состав. И текучее единство рабочего рынка, национального, а затем международного, заключает, связывает в себе многомиллионные массы пролетариата всех капиталистических стран мира.

В то же время, объективная общность экономических интересов сплачивает пролетариат, сначала отдельных профессий и местностей, затем целых наций, и наконец всего света в классовой борьбе за эти интересы; — и здесь созидание нового коллектива завершается и закрепляется, он воплощается в живые, для всех очевидные и осязательные формы — классовых организаций. Этот исторический процесс величайшей важности в достаточной мере описан, исследован и освещен марксистской литературой, достаточно знаком нашим читателям из самой жизни, так что мне нет необходимости специально говорить о нем теперь. Отмечу только один пункт, имевший особенное значение для целостности нашего представления о пролетарском коллективе.

Как известно, пролетарское движение организовалось до сих пор по двум главным линям — по линии профессиональной, и политической классовой борьбы.[32] Враги классового развития рабочих масс, а также, под их влиянием, и менее сознательные, менее развитые элементы самого пролетариата стремятся резко разграничивать и разъединять эти две формы организации; таким путем, конечно, замедляется создание единого классового коллектива. Но силы жизни, потребности борьбы на наших глазах быстро преодолевают эту анти-коллективистическую тенденцию. Великие классовые организации пролетариата сознательно направляют свои усилия к слиянию обеих линий, к интегральному объединению обеих форм.

И когда международный Штутгартский конгресс 1907 года своим решением относительно связи профессионального и политического движения определенно выразил и решительно поставил перед пролетариатом всего мира задачу добиваться практического единства классовой пролетарской борьбы и организации, — это было, несомненно, принципиальной победой общепролетарского коллективизма над остатками враждебных или чуждых ему тенденций в рабочем движении.

XXXVII

Распадение коллектива первобытного повело к развитию фетишизма в идеологии; возникновение коллектива новейшего ведет к падению фетишизма в идеологии. Нам остается теперь проследить, какими способами совершается это коренное преобразование понятий и норм.

Фетишизм авторитарный рождается из власти-подчинения. Казалось бы, в жизни пролетария эти отношения играют такую большую роль, что ему едва ли возможно уйти из-под их влияния. Над ним имеется столько «власти», и ему приходится переносить столько «подчинения» в своей трудовой жизни! И на самом деле, освобождение достигается далеко не сразу. Оно идет шаг за шагом по мере того как авторитарная связь начинает в его жизни занимать все меньше места по сравнению с иной, высшей, а именно товарищеской формой связи; и оно завершается тогда, когда он сознательно вступает в борьбу против авторитарных отношений, когда он стремится к планомерному их устранению из своей социальной среды.

Товарищеская связь, которая составляет специфическую форму пролетарского коллектива, заключает в себе нечто общее с авторитарной. Это общее — организованность.

Товарищеским способом выполнять какое-нибудь дело, это значит, обсудивши его сообща, принять решение, которое также сообща затем и реализовать. В процессе обсуждения и решения вырабатывается коллективная товарищеская воля, и затем индивидуальные действия каждого из товарищей сообразуются с нею, — определяются ею так же непосредственно и точно, как в авторитарном сотрудничестве действия исполнителя определяются волей организатора Обе функции — организаторская и исполнительская — здесь налицо, как необходимые моменты трудовой деятельности; но они не разделены между личностями организатора и исполнителей, а слиты воедино в коллективе. Каждый из товарищей частично осуществляет роль организатора, поскольку участвует в обсуждении и решении дела, в выработке общей воли, — и роль исполнителя, поскольку затем действует сообразно с нею. Вей элементы низшего типа организации здесь имеются и в высшем, — но в нем, кроме того, устранен основной недостаток низшего типа — дробление человека, которым подрывается органическое единство коллектива.

Мы видели, как машинная техника неразрывно соединяет в пролетарском труде свойства обоих типов, организаторского и исполнительского, восстановляя в то же время коренную однородность труда различных специальностей. Все это, вместе с глубокой общностью экономического положения рабочих среди других классов, обусловливает развитие и преобладание товарищеских отношений между пролетариями. Всякое общее дело в рабочей среде, от повседневных практических мелочей их работы в мастерской, до самых крупных и важных актов их массовой социальной борьбы, политической и профессиональной, естественным образом складывается в формы товарищеского сотрудничества. А на их основе вырабатываются новые — коллективистические формы мышления, которые постепенно вытесняют собой старые. И мы уже настолько знаем законы идеологического развития, чтобы в данном случае заранее предвидеть возможность полного вытеснения авторитарного фетишизма.

В самом деле, исходной точкой всякой авторитарной идеологии является привычное противопоставление активно-организаторского и пассивно-исполнительского начала, как двух совершенно отдельных, качественно различных элементов. Именно эта коренная отдельность и принципиальное различие обоих элементов составляет душу всевозможных авторитарных категорий, как «высшее — низшее», «таинственное — обыденное», «духовное — телесное», «божественное — мирское», «власть — подчинение», и т. под. Даже «причина» и «следствие» на этой ступени развития причинности находятся в таком же соотношении между собою: «причина», именно поскольку она есть активное начало, которым следствие «вызывается», т, е. пассивно вынуждается, — качественно неоднородна со своим «следствием», по существу «выше» его. Чтобы такое соотношение устойчиво сохранялось в мышлении, оно должно прежде всего прочно удерживаться в практике. Так оно и было в эпоху авторитарных форм; да и последующая эпоха анархически-организованного производства не заключала в себе условий, способных принципиально подорвать авторитарную связь, подорвать ее внутреннюю устойчивость там, где она объективно продолжала сохраняться. Но такие условия существуют в товарищеской форме сотрудничества.

Тут принципиальное различие и отдельность двух сторон авторитарной схемы разрушаются реально, в самой жизни. Активно-организаторская и пассивно-исполнительская функция тут не разъединены, не распределены между отдельными личностями, а связаны между собой, обе совместно принадлежат одному и тому же товарищескому коллективу, и в опыте каждого члена этого коллектива постоянно меняются своими местами. В товарищеском кружке, в коммуне, в союзной, демократически устроенной организации каждый сознает себя одновременно участником и «власти», и «подчинения».

Если сейчас он только исполняет общее решение, то перед этим он сам же участвовал в его выработке и принятии; если в деле, меньше ему знакомом, другой, более сведущий товарищ дает ему практические указания, которым он с полным доверием следует, то в другом деле, где больше опыта имеется у него самого, роли переместятся, он будет руководить, а другой слушаться его советов. «Власть» и «подчинение» здесь только два момента совместной человеческой активности, неразрывно сплетающиеся, равно необходимые; и ни один из них не представляется по существу высшим или низшим; даже самые эти термины теряют свой авторитарный смысл, когда субъект их фактически один и тот же. То, что раньше, в авторитарной фазе мышления, принималось им как неизменная противоположность двух соотносительных начал, «высшего» и «низшего», то теперь превращается для него в однородность и непрерывность. Из дуалистической, тенденция его мысли делается монистической.

В жизни он, разумеется, продолжает встречать и настоящую власть, продолжает испытывать и настоящее подчинение; но то и другое с точки зрения теперь достигнутой им позиции выступает теперь для него в совершенно новом виде. Личная власть организатора для него отнюдь не является, как для человека старых времен, само собою разумеющимся условием организации всякого дела, выполняемого людьми совместно. Напротив, он может видеть в такой власти только перенесение на отдельную личность коллективной по существу своему функции, только замещение группы — единицей. Он может находить это полезным или вредным, желательным или нежелательным в таком-то данном случае, — но для него это уже предмет обсуждения, критики, а при известных условиях — и борьбы, а вовсе не категория его практического разума, не такое безусловно-непреложное соотношение, вне которого он неспособен был бы себе представить человеческую организацию жизни. Для представителя старых форм мышления возможен вопрос только о том, кому должна принадлежать власть над другим в том или ином случае; дальше вопроса о личности или личностях организаторов не идет ни его рассуждение, ни его критика, ни его борьба, когда он недоволен. Новое социальное сознание начинает гораздо глубже: надо ли вообще для такого-то и такого-то дела иметь отдельное лицо или отдельных лиц, которые распоряжались бы и повелевали, при общем повиновении остальных? Если все это уже налицо, то оправдывается ли это обстоятельствами и потребностями самого дела? И нельзя ли устранить такое положение? Исходная точка его мысли — единство распоряжения и исполнения в его коллективе, однородность личностей по отношению к этим функциям. Эта исходная точка дана на практике в товарищеской системе сотрудничества, будет ли это большая организация или маленький кружок; но она может стать формой мышления и вступить в победоносную борьбу со старыми концепциями, разумеется, только тогда, когда товарищеские отношения получают реально преобладающую роль в жизни данной группы или класса. Такое преобладание впервые осуществляется в среде пролетариата; в среде других классов товарищеские отношения встречаются, но лишь спорадически, и имеют лишь сравнительно ничтожное значение в их практике.

С новой точки зрения, раз она уже сложилась, человек рассматривает не только социальную связь людей, но, естественным образом, также и всякую связь вещей.

Так, если человек прежнего типа мышления различал в себе самом и в других людях две различных субстанции — «душу» и «тело», то это, как мы видели, было «социоморфизмом», и вызывалось потребностью всякое проявление человеческой жизни представлять как результат сочетания начала властного и начала подчиненного, отдельных одно от другого. Для человека нового типа, такой потребности уже не существует, или, вернее, она сталкивается с иной потребностью, с привычкой, вынесенной из товарищеского сотрудничества, именно — в организаторских и исполнительских функциях видеть лишь два последовательных момента единой и целостной активности, два момента, переходящих один в другой, и следовательно не различных по своему существу, не обладающих той отдельностью, какая принимается для самостоятельных вещей. Тут возникает тенденция относиться к человеческому существу, как к нераздельной жизненной системе, с различными проявлениями ее деятельности, из которых одни имеют более сложный и более организаторский характер — «сознание», «психика», другие — более простой и более непосредственно связанный с физической средой — «телесная», «физиологическая» жизнь. Таков монистический взгляд на природу человека. Старый дуализм не может удерживаться наряду с ним, но естественно разрешается в нем и исчезает.

Равным образом, если для авторитарно воспитанной психики самое существование мира, как закономерного, т. е. так или иначе организованного целого, необходимо предполагает существование и деятельность особого организатора, обозначаемого как «божество», то для сознания, складывающегося в товарищеской среде, такая предпосылка не только не представляется необходимой, но наоборот, сама образует скорее некоторое противоречие: здесь привычным и, следовательно, нормальным является представление о самоорганизующейся системе. Вместо того чтобы останавливаться на признании некоторой личной власти, управляющей миром, внимание познающего и его усилия здесь направляются на то, чтобы отыскивать формы и способы этой «самоорганизации» мира, отыскивать действительные законы его развития и действительный ход его развития. Никаких внешних для мира сил или законов при этом не требуется и a priori не принимается, принимаются только факты и «вещи» опыта в их взаимодействии.[33]

Вообще, вся авторитарная концепция «причинности», по отношению к которой данный пример есть только частный случай, не может удерживаться при достаточном развитии новой формы сотрудничества и мышления. Причина, «вызывающая» свое следствие наподобие того, как организаторская воля вызывает исполнительское действие, уступает свое место причине, переходящей в свое следствие, как товарищески-организованная коллективная воля переходит в коллективное ее исполнение. Причина и следствие тут уже не две отдельные, качественно различные вещи, из которых первая, так сказать, «господствует» над второй — а две стадии одного и того же процесса. Такова новая форма причинности, или, точнее, таков один из ее существенных моментов, — потому что, как мы увидим, она далеко не сводится к одной этой черте — она несравненно содержательнее прежних форм.

Мы знаем, что «метафизическое» мышление, возникающее из меновых отношений, из анархической системы труда, нуждается в мышлении авторитарном — для заполнения своих зияющих пробелов, для примирения своих неустранимых противоречий, — нуждается в нем в силу своей коренной неорганизованности. Новейший тип, порождаемый товарищеской связью, этой коренной неорганизованностью не страдает, и для него поддержка авторитарных концепций не нужна; те элементы, которые в них даны как совершенно раздельные, даны и здесь, но в органическом единстве, в живой непрерывности, так что у авторитарного типа заимствовать абсолютно ничего не требуется. Вот почему и становится теперь возможным полное устранение, окончательное вытеснение этого последнего.

XXXVIII

В жизни пролетария анархические трудовые отношения, выражающиеся в обмене товаров, играют не меньшую, если даже не большую роль, чем авторитарные. Пролетарий получает работу и заработок, продавая свою рабочую силу; таким образом акт обмена составляет формальную основу его положения в системе производства. При этом на рабочем рынке, как и на всяком ином, царствует борьба между покупателем и продавцом, конкуренция между покупателями — капиталистами, но также и между продавцами — рабочими; организация рабочих с течением времени уменьшает и ослабляет эту последнюю, но никогда не уничтожает ее вполне, пока существует та самая продажа рабочей силы. Затем, конечно, в качестве потребителя, пролетарий постоянно является на рынке покупателем чужих товаров, подобно всякому товаропроизводителю. Словом, меновые связи, связи анархического общественного разделения труда, охватывают пролетария с различных сторон, сопровождают его на всем жизненном пути. Казалось бы, они должны существенно определять собой его идеологию.

Так это и бывает в начале классового развития пролетариата, пока его коллектив еще в самом зародыше, пока товарищеское сотрудничество не получило реального преобладания в жизни рабочих масс. Тогда пролетарий не имеет своей идеологии; его мышление остается обычным мышлением мелкого товаропроизводителя, каковым был ближайший предок пролетария.

Но когда пролетарский коллектив в труде и в борьбе достаточно развернулся, то возникающий в нем новый тип идеологии начинает победоносно оттеснять идеологию менового общества, неуклонно и последовательно разрушать ее влияние. Коллективизм выступает против индивидуализма.

Оторванность личности от коллектива — вот исходная точка всех существенных особенностей — и в том числе всех противоречий — «менового мышления». Отсюда абстрактная пустота его обобщающих понятий и идей: коллективно-трудовое их содержание и значение недоступно «отрешенному» сознанию индивидуума. Отсюда, затем, и своеобразная концепция причинной связи, которая ту же абстрактную пустоту своего содержания заполняет чувством необходимости, отражение роковой принудительности действия стихийно-социальных сил на товаропроизводителя, на его жизнь и труд.

Отсюда, наконец, безысходная антитеза «бытия» и «сознания», безнадежное стремление найти живую связь того и другого, при их взаимной отрешенности, неразрешимые противоречия, составляют сущность философии буржуазного мира, сущность мировоззрения товаропроизводителей. Все это разбивается, разрешается, исчезает перед лицом новых жизненных отношений, перед трудовым коллективизмом пролетариата.

Что, напр., происходит тогда с основной и первичной метафизической концепцией меновой идеологии, с фетишем стоимости?

Его социально-трудовое содержание в самом процессе производства раскрывается для пролетария, который воочию наблюдает, как он сам в совместной работе с товарищами создает для капиталиста продукт и его стоимость одновременно, и потому в его экономической борьбе с капиталом его главное теоретическое оружие — учение о коллективом труде, как всеобщем и единственном источнике стоимости товаров — теория трудовой стоимости в той коллективистической форме, которая дана ей Марксом.[34] Фетишизм и абстрактная пустота концепции уступают место «действительному», т. е. в коллективной практике создающемуся содержанию.

И тоже самое происходит с другими фетишами метафизического миропонимания. Социальные нормы морали и права, «долга» и «справедливости» перестают быть абсолютными, т. е. отрешенными от своего субъекта императивами. В товарищеском сотрудничестве также возникают нормы взаимных отношений между людьми, но тут их содержание жизненно-ясно и прозрачно, в нем нет загадок и противоречий. Будут ли это «нравственные» нормы взаимной поддержки и солидарности, или «юридические» нормы устава пролетарской организации, — их происхождение и смысл очевидны для всякого, кто им подчиняется: в совместной борьбе и работе сложившиеся, а частью и прямо совместным обсуждением выработанные правила целесообразного поведения, — целесообразного именно с точки зрения коллектива, его задач и интересов, — а не отдельных личностей, от него абстрагированных. Субъект социальных норм — живой, действенный коллектив — здесь не скрывается в тумане противоречий, и личность не отрывается от него, но чувствует и сознает себя в нем, и его в себе.[35]

Правда, пролетарию приходится постоянно иметь дело также с иными нормами, с моралью и правом господствующего класса, с их «абсолютными» требованиями, являющимися ему, пролетарию, извне, и не имеющими ничего общего с привычными для него товарищескими нормами. Но в борьбе за свои классовые интересы он легко раскрывает истинный характер и значение этих «высших» законов жизни и поведения, которые ему сверху внушают и проповедуют. Он практически убеждается, что все это — орудия поддержания и закрепления того порядка вещей, против которого он борется, — орудия господства тех, кто господствует, подавления активности тех, кого эксплуатируют. И для пролетарского мышления, легче чем для буржуазного, обнаруживается истинный субъект и творец буржуазной морали и права; этот субъект оказывается не над-мировым абсолютом, а самой же буржуазией, взятой как общественный класс, в ее борьбе за свои интересы, в ее усилиях закрепить основы своего экономического положения.

Следовательно и тут социальные нормы в свете пролетарской мысли выступают как практические приспособления коллектива, только иного, не пролетарского, а ему враждебного. Сам буржуа, через очки своего индивидуализма, обыкновенно не видит своего классового коллектива, не сознает своей органической связи с ним, но у пролетария нет этих очков, и ему скоро удается рассмотреть то, что есть в действительности, а не в отрешенно-фетишистическом познании формально раздробленных классов.

Аналогичные превращения испытывает старая идея «истины», в которой резюмируются сущность и задачи познания. Дли метафизического мышления она была только «познанием, соответствующим сущности вещей», понятие тавтологически пустое, проникнутое фетишизмом абсолютного. Для мышления пролетарского действительное содержание «истины» открывается прямо в процессе производства. Там практический характер познания становится вполне очевидным в научной технике, роль истины как орудия борьбы с природой и власти над ней постоянно перед глазами рабочего, а равным образом и роль коллектива, как действительного субъекта этой борьбы и власти, субъекта, применяющего на деле орудие научной истины.

Правда, в то же время пролетарий, стремясь к познанию, изучая, насколько ему удается, науки и философию, сталкивается со множеством таких «истин», которые, явно для него, не могут служить полезным орудием в руках его родного коллектива, ни в его труде, ни в его социальной борьбе, а напротив, могут только стеснять его и ослаблять его усилия. Но и тут боевая логика жизни легко уясняет для него суть дела. Эти «истины» оказываются также орудиями, но — другого, враждебного коллектива, орудиями в борьба буржуазии или аристократии за сохранение основ их господствующего положения в обществе, за сохранение выгодного для них социального строя.

Таким путем непосредственный опыт товарищеского сотрудничества и общей борьбы дает рабочему классу новую концепцию «истины». Будет ли данная идея «истиной» для всех различных групп общества, т. е. для всех них полезной, практически применимой, или только для самого пролетариата в данных условиях его социального бытия, или только для враждебных ему групп и классов, являясь «вредным заблуждением» с его собственной точки зрения, — никогда она не имеет в его глазах абсолютного, т. е отрешенного от общественно-трудовой активности характера, но всегда выступает как живое, в зависимости от условий исторически-пригодное тому или иному классу, но преходящее орудие этой последней. Смысл истины — изменение мира согласно потребностям и задачам ее коллективного субъекта.

XXXIX

Как мы видели, причинная связь в идеологии менового мира имеет специфическую форму «необходимости». То господство над человеком стихийных сил общественной природы, принудительность которого нашла свое отражение в идее «необходимости», для личной судьбы пролетария остается непреложно-суровым фактом жизни. Не меньше, если не больше, чем мелкий товаропроизводитель прежних времен, находится пролетарий в зависимости от конъюнктуры рынка, где он продает свою рабочую силу, необеспеченность все так же тяготеет над ним и его семьей.

Казалось бы, есть все основания ожидать, что концепция «необходимости» будет и для пролетария привычной, всеобщей формой причинной связи, какой она является для других классов, живущих под властью социальной стихийности. Так бы это и было, если бы мышление работника сохранило индивидуалистический характер; но мы знаем, что влияние товарищеских отношений непрерывно преобразует его в сторону коллективизма. А благодаря этому значение всей власти социальных стихий над людьми для пролетария становится совершенно иным, чем оно было для самостоятельного производителя-индивидуалиста. Рассмотрим, что именно тут изменяется.

У индивидуалиста единственным центром интересов, желаний, мыслей является личное «я». Понятно, до какой степени оно бессильно и беззащитно перед слепой силой общественной стихийности, до какой степени безысходно его положение перед ее грубой властью. Оттого и подавляет она до такой степени мышление индивидуалиста, отпечатывая свой образ на всеобщей форме его опыта и познания, на его идее «причинности». Но коллективист, воспитанный в школе товарищеских, пролетарских отношений, находится на совершенно иной позиции.

Для него центром бытия и сознания, центром стремления и активности служит отнюдь не крошечное «я», а широкий, развивавшийся коллектив. С этой точки зрения он, во-первых, понимает условия и сущность господства социальных стихий над людьми, — чего органически неспособен понять фетишист-индивидуалист; пролетарий-коллективист знает, что источник этого господства — неорганизованность общественной системы, анархия производственной жизни, — а знать и понимать это — означает уже идеологически стоять выше враждебной власти. — Затем, в составе своего классового коллектива, своих профессиональных и партийных организаций, — пролетарий борется против господства социальной стихийности, что опять-таки по существу недоступно буржуазному индивидуалисту; а кто борется, тот уже не подавлен, тот уже на пути к освобождению. И, наконец, в этой борьбе пролетариат оказывается на деле победоносным, успехи преобладают над поражениями, взаимная поддержка реально ослабляет власть слепых экономических сил, — и все более становится очевидной неизбежность конечной победы, в корне устраняющей неорганизованность трудовой системы и ее дробление на классы. При всех этих условиях ясно, что власть общественных отношений не может так угнетающе действовать на процесс мышления, на образование идей, — что она не обобщается в познавательных методах до универсальности, — что она не заполняет своим отражением всеобщую схему причинности. Идеология коллективизма вырабатывает новый тип причинной связи, с совершенно иным содержанием.

В пролетарском существовании центральным моментом, вокруг которого группируется и к которому соотносится весь материал его опыта, выступает труд, побеждающей природу, труд, организованный в формах научной техники, в формах развивающегося машинного производства. Естественно, что отсюда пролетарское мышление черпает и свою постоянную связь фактов, т. е. свой особый тип причинности. В чем заключается реально постоянная связь явлений, свойственная научно-организованному труду? В том, что одни явления, одни комплексы опыта применяются как технический источник для получения других явлений, других комплексов, другие для третьих, и т. д., бесконечно развертывающейся цепью, в которой все звенья связаны строгими, научно-определенными соотношениями: химическая энергия угля, как источник теплоты, теплота как источник расширения пара, расширение пара как источник движения рабочих инструментов, их движение как источник изменения формы и свойств материалов машинной работы и т. п. При этом человеческая энергия постоянно замещается различными силами внешней природы, и сама способна замещать их в различных случаях, как и они, в свою очередь, одна другую. Вот эта фактическая, объективная связь пролетарского труда и становится постоянной связью пролетарского мышления, содержанием новейшего типа причинности, который быстро развивается, шаг за шагом устраняя, как бесплодные или неверные, прежние концепции.

Такова причинность-энергия, связь коллективно-трудовой практики; проникающая собою познание, как его всеобщий закон. Она совмещает в себе — конечно, в развитом своем виде — все основные моменты высшей техники, будучи закономерностью превращения всех различных сил, живых и мертвых, участвующих в производстве; и в то же время она вполне выражает те потребности мышления, которые вытекают из товарищеской формы сотрудничества. Мы видели, что в противоположность форме авторитарной, которая отражается в коренной разнородности «причины» и «следствия», как начал активного и пассивного, она порождает, тенденцию принимать причину и следствие как однородные по существу, как две стадии одного и того же процесса. Именно таково энергетическое соотношение причины и следствия.

И это совершенно естественно. В общем ряду превращений или замещений различных комплексов опыта, активно-организаторская и пассивно-исполнительская деятельность выступают, подобно всем прочим живым и мертвым активностям, как частные формы энергии, переходящие одна в другую и еще в новые формы, а тем самым однородные по существу. А если раскрыть объективный смысл унаследованного от абстрактной философии понятия «однородность по существу», то и окажется, что за ним скрывается принадлежность всех этих активностей к единой и целостной коллективно-трудовой практике. Таково действительное существо всех явлений.

Мы знаем, что в авторитарной причинности отношение причины и следствия имело большую или меньшую окраску произвола: причина как бы произвольно, подобно акту властной воли, вызывает свое следствие. В метафизической причинности эпохи товарного производства место прежней занимает противоположная ей окраска принудительности — «необходимости». Оттого буржуазная философия, совмещающая в разных пропорциях тот и другой тип мышления, целые века бьется — безысходно и безнадежно — над противоречием «свободы и необходимости» т. е. этих двух концепций причинности. Для коллективизма, товарищески-пролетарского способа познания, невозможны ни окраска произвола, ни окраска принудительности: чувство «произвола» исключается технической закономерностью превращения причины в следствие, чувство «принудительности» — тем, что причина является техническим источником следствия, т. е. в самой их связи уже предполагается живая активность коллектива, для которой и «причина» и «следствие» — лишь частные средства ее проявления и развития.

Марксисты часто пользуются гегельянской формулой «примирения» свободы и необходимости: «свобода есть познанная необходимость». Действительного примирения в этой формуле нет, а есть только смутный намек на него. Познать «необходимость» безысходную, роковую, вовсе не значит стать свободным; и потому для индивидуалиста, стоящего на точке зрения личного «я», не может быть никакого действительного освобождения в обществе, где социальная стихийность всецело господствует над судьбой этого «я». Настоящее разрешение «проклятого вопроса» старой философии о необходимости и свободе достигается вообще не в познании, взятом отдельно, а в сознательном коллективном творчестве, закономерно и планомерно изменяющем мир.

XL

Здесь же находит свое разрешение и другая, фатальная для всей буржуазной философии, противоположность «бытия» и «сознания», или «бытия и мышления», как ее формулируют философы-индивидуалисты, систематически смешивающие социально-идеологический процесс мышления с личным сознанием отдельного человека.

Абстрактное «бытие», самое пустое, самое бессодержательное понятие всей философии, скрывало в своей мертвенно-серой оболочке всю стихийность мира и жизни, все грозные силы природы внешней и социальной, тяготеющие над судьбою человека. А «мышление», это был тот маленький и непрочный, но единственно-драгоценный для индивидуалиста комплекс его переживаний, которому угрожали все стихии, все внешние силы. В «бытии» не было живого смысла, в «мышлении» — реальной силы; и из этой абсолютной несоизмеримости — никакого действительного выхода; а выходы фиктивные, — на пути религиозных фантазий или схоластических самообольщений, не могли, конечно, дать настоящего и устойчивого удовлетворения. Противоречие идеологическое было неразрешимо, потому что за ним скрывалось противоречие практическое, которого вообще посредством слов и мыслей, посредством догматов и рассуждений разрешить невозможно; а возможно только посредством практического же изменения самой жизни.

Это изменение и заключается в сплочении товарищеского коллектива, побеждающего природу в своем трудовом опыте, который есть и бытие коллектива, и познание. Тут бытие получает силу, и она такова: человечество организует вселенную путем борьбы со стихиями. Тут мышление получает реальную силу, и она такова: мышление организует трудовую энергию человечества в борьбе со стихиями. Исчезает нелепая несоизмеримость двух полюсов: мышление, воплощенное в деятельности коллектива, есть могучее бытие; и бытие, отраженное в этой деятельности, есть светлое мышление.

А личность, прежде затерянная, бессильная среди океана стихий физических и социальных, что делается с нею? Ее нет, и она живет тысячею жизней. Ее нет, как отдельного, обособленного центра интересов и стремлений; она живет тысячею жизней, как сознательная, органическая часть разумного, нераздельного целого. Она не затеряна — она знает свое место в системе целого; она не бессильна — опирается на эту систему. «Все за каждого, и каждый за всех» — вот те магические слова, которые разбивают стены и решетки ее старой одиночной тюрьмы.

Рассеиваются, как призраки ночи, нелепые вопросы разорванной жизни. На место каждой пустой абстракции выступает идея, полная яркого, конкретного содержания, на место каждого угнетающего противоречия — возрастающая, активная гармония. И хотя далеко еще не исчезли старые отношения людей, — могут ли, опираясь на них, сохраняться по-прежнему старые формы мысли, опустошенные и противоречивые?