Крах обеих вечностей

Крах обеих вечностей

Я повстречал путника, возвращающегося из Аида, где он беседовал с Танталом[70] и другими тенями. Все они соглашались в том, что в течение первых шести месяцев, может быть, года, наказание очень тяготило их; но потом показалось не труднее, чем лущить горох жарким летним вечером. Они понемногу обнаружили (без сомнения, позже, чем это стало ясно окружающим), что уже не так живо осознают тяжесть своей работы и думают о другом. А с того момента, как труд их стал чисто механическим, посторонние мысли с невероятной быстротой заполонили ум, и вскоре преступники забыли, что терпят наказание.

Нередко Танталу перепадало кое-что: вода скапливалась на волосках тела, и он ее собирал в ладонь, а при сильном ветре доставал порядочно яблок. Может быть, ему и хотелось больше, но он и так получал достаточно, чтобы поддерживать себя в хорошей форме. Страдания его – ничто по сравнению с муками нуждающегося наследника, чей отец или какой другой родич каждую зиму подхватывает жестокий бронхит, но неизменно выздоравливает и проживает до девяноста одного года; наследник же, изнуренный долгим ожиданием, уходит в мир иной через месяц после его кончины.

Сизиф в жизни не испытывал наслаждения, подобного тому, какое охватывало его при виде камня, прыгающего вниз по склону; а отпускал он его, улучив момент, когда какая-нибудь неосторожная тень прогуливалась по долине. Столько разнообразных развлечений доставлял ему этот труд, что само действие превратилось уже в условный рефлекс (так, кажется, ученые называют действия, совершаемые без участия мысли). Это был старый джентльмен, напыщенный, угрюмый и крайне раздражительный: ему все время казалось, что другие тени смеются над ним или стараются ему навредить. Двоих он ненавидел столь яростно, что один вид их доставлял ему большее мучение, чем кара богов. Первой из этих теней был Архимед, который провел серию экспериментов по механике и задумал проект, который позволил бы использовать энергию камня, чтобы осветить Аид электричеством. Второй был Агамемнон, который старался убраться подальше, когда камень катился по склону, однако развлекался от души, вышучивая Сизифа, когда это не представляло опасности. Многие другие тени ежедневно собирались в час падения камня, чтобы позабавиться вволю и побиться об заклад насчет того, далеко ли он сегодня прокатится.

Что до Тития,[71] то какая разница – птицей больше, птицей меньше – для тела, покрывающего десять акров? Коршуны даже благотворно влияли на его печень – иначе к ней приливала бы кровь.

Сэр Исаак Ньютон живо интересовался гидрометрическими и барометрическими процессами, происходящими в бочках Данаид.[72]

– Так или иначе, – поведала одна из них моему информанту, – если нас в самом деле наказывают, никому не передавайте наш разговор, чтобы нас не перевели на другую работу. Сами понимаете: надо что-то делать, эту работу мы освоили и не хотим себя изнурять, обучаясь новым вещам. Может быть, вы и правы, но если нам не приходится этим зарабатывать себе на жизнь, какая разница, наполняются бочки или нет?

Мой путник доставил сходные известия и о вечном блаженстве олимпийцев. Геркулес обнаружил, что Геба[73] – круглая дура, но так и не смог стряхнуть ее со своих вечных колен. Он душу бы продал, лишь бы найти второго Эгисфа.

Так что Юпитер, видя все это, крепко призадумался.

– Кажется, – изрек он, – что и Олимп, и Аид терпят крах.

Тогда он созвал богов на совет, и они обсудили проблему во всех деталях. В конце концов Юпитер отрекся от власти, боги спустились с Олимпа и объявили себя смертными. Многие годы наслаждались они беззаботной цыганской жизнью, образовав труппу бродячих музыкантов и кочуя по французским и бельгийским ярмаркам; затем умерли самым обычным образом, открыв наконец, что совершенно неважно, высокое или низкое ты занимаешь положение; что счастье и горе не абсолютны, а зависят от направления, в котором ты движешься, и состоят именно в продвижении к лучшему или худшему; а наслаждение, как и боль, как и все, что может развиваться, лишь на какой-то миг удерживается в состоянии совершенства.

Сэмюэль Батлер. «Записные книжки» (1912)