Страх Полета

Страх Полета

Рабиндранат Тагор говорит в своей «Гитанджали»:

«Путы крепки, но мое сердце болит, когда я пытаюсь их порвать Свобода — вот все, что я хочу, но надеяться на нее мне стыдно Я уверен, что бесценное богатство — в тебе, и что ты — мой лучший друг. Ио мне не хватает духу отмести прочь мишуру, наполняющую мою комнату Окутывающая меня пелена — пелена пыли и смерти Я ее ненавижу, но одновременно влюбленно обнимаю. Мои долги велики, поражения огромны, как и тайный и тяжелый стыд. И все же, когда я хочу попросить для себя блага, то содрогаюсь от страха, что моя молитва будет исполнена».

Рабиндранат Тагор — самый современный человек, но все же, одновременно, и самый древний. Его слова — мост между современным умом и древними мудрецами мира. Его книга «Гитанджали» в особенности — величайший вклад в сокровищницу человеческой эволюции, человеческого сознания Это одна из самых уникальных книг, появившихся в двадцатом веке.

Рабиндранат — не религиозный человек в обычном смысле. Это один из самых прогрессивных мыслителей — нетрадиционных, неортодоксальных — но его величие состоит в его невинности, подобной детской. И благодаря этой невинности, может быть, он смог стать проводником вселенского духа. Он — поэт высочайшей категории и одновременно — мистик. Такое сочетание уже случалось один или два раза раньше — в Халиле Джибране, во Фридрихе Ницше, — и в Рабиндранате Тагоре. Этими тремя людьми вся эта категория исчерпывается. Во всей долгой истории человечества это незаурядно… Были великие поэты, были великие мистики. Были великие поэты, в которых было немного мистицизма, и были великие мистики, которые выражали себя поэтически, — но их поэзия не была великой поэзией. Рабиндранат — это странное сочетание.

Я слышал о человеке, который любил двух красивых женщин и всегда был в затруднении, потому что даже одна женщина — это уже достаточное затруднение! Обе эти женщины хотели знать, кого из них он любит больше. Они повезли его кататься на моторной лодке, и посреди озера остановили лодку и сказали.

— Это должно быть решено, потому что лежит тяжестью на наших сердцах… Как только мы узнаем, то мало-помалу начнем относиться к этому терпимо; может быть, мы это примем. Но оставаться в темноте и всегда думать об этом — больно.

И человек сказал.

— В чем же дело? Спросите прямо.

Обе женщины спросили вместе:

— Вот наш вопрос кого из нас ты любишь больше?

Человек долго молчал — такой странной была ситуация посреди озера — но, наверное, он был человеком огромного чувства юмора. Он сказал.

— Я люблю каждую из вас больше, чем другую.

И обе женщины были удовлетворены. Именно этого они хотели

Трудно сказать о Рабиндранате, был ли он великим поэтом или великим мистиком. Он то и другое — большее, чем каждое в отдельности — ив двадцатом веке..

Рабиндранат не был человеком, ограниченным Индией. Он путешествовал по всему миру, получил образование на Западе и постоянно перемещался по всей Земле, был в разных странах — он любил быть бродягой. Он был гражданином Вселенной, но все же его корни — глубоко в Индии.

Может быть, он летал далеко, как орел летит к солнцу, но всегда возвращался в свое маленькое гнездо. И он никогда не терял чувства духовного наследия, какой бы пылью оно ни покрывалось. Он был способен стереть ее и очистить зеркало, в котором можно увидеть самого себя.

Его стихотворения в «Гитанджали» — подношения Богу в форме песен. В этом смысл слова гитанджали — подношение песен. Он обычно говорил: «Мне нечего больше предложить. Я так же беден, как птица, и так же богат, как птица. Я могу петь песню каждое утро, свежую и новую, в благодарности. Это моя молитва».

Он никогда не ходил ни в какой храм, никогда не молился традиционным образом. Он родился в индуизме, но неправильно будет ограничивать его определенной секцией человечества, он был таким вселенским. Ему много раз говорили: «Твои слова источают такой аромат религиозности, так одухотворены неизвестным и излучают такую духовность, что трогают даже тех. кто не верит ни во что, кроме материи, и влияют на них. Но ты никогда не ходишь в храм, ты никогда не читаешь писаний».

Его ответ безмерно важен для вас. Он сказал: «Я никогда не читаю писаний, фактически, я их избегаю, потому что у меня есть собственный опыт трансцендентного, и я не хочу, чтобы слова других смешивались с моим оригинальным, подлинным, индивидуальным опытом. Я хочу поднести Богу в точности собственное сердцебиение. Другие, может быть, знали — безусловно, другие знали, — но их знание не может быть моим знанием. Только мой собственный опыт может меня удовлетворить, может осуществить мои поиски, может дать мне доверие к существованию. Я не хочу быть верующим».

Эти слова нужно помнить. «Я не хочу быть верующим; я хочу знать. Я не хочу быть знающим; я хочу быть настолько невинным, чтобы существование открыло мне свои тайны. Я не хочу, чтобы мне поклонялись как святому». И факт состоит в том, что во всем двадцатом веке не было никого более достойного называться святым, чем Рабиндранат Тагор, — но он отказался быть признанным святым.

Он сказал: «У меня есть лишь одно желание — чтобы меня помнили как певца песен, как поэта, который преподнес весь свой потенциал, все цветы своего существа неизвестной божественности существования. Я не хочу, чтобы мне поклонялись; я считаю это унижением… уродливым, бесчеловечным и совершенно далеким от реальности. Каждый человек содержит Бога; каждое облако, каждое дерево, каждый океан полон божественности; так кто кому должен поклоняться?»

Рабиндранат никогда не ходил ни в какой храм, никогда не поклонялся никакому Богу, никогда не был, в традиционном смысле, святым. Но для меня он — один из величайших святых, которых только знал мир. Его святость выражается в каждом его слове.

Путы крепки, но мое сердце болит, когда я пытаюсь их порвать. Свобода — вот все, что я хочу, но надеяться на нее мне стыдно.

Он говорит что-то не только о себе, но обо всем человеческом сознании. Такие люди не говорят о себе; они говорят о самом сердце человечества.

Путы крепки… Преграды велики. Цепи, удерживающие меня от свободы… я стал слишком привязанным к ним. Они больше для меня не цепи; они стали украшениями. Они сделаны из золота, они драгоценны. Но мое сердце болит, потому что, с одной стороны, я хочу свободы, а с другой стороны, я не могу разорвать эти цепи, не дающие мне быть свободным. Эти цепи, эти привязанности, эти отношения стали моей жизнью. Я не могу вообразить себя без моей возлюбленной, без моих друзей. Я не могу вообразить себя в абсолютном одиночестве, в глубоком молчании. Мои песни также стали моими оковами, и мое сердце болит, когда я пытаюсь их порвать. Свобода — вот все, чего я хочу…

Это ситуация каждого человеческого существа. Трудно найти человека, сердце которого не хочет летать, как птица в небе, человека, который не хотел бы достичь самых дальних звезд, но который не знал бы также своей глубокой привязанности к земле. Расщепленность человека состоит в том, что он привязан к своему тюремному заключению, но его глубочайшая жажда — жажда свободы. Он разделен вопреки самому себе.

Вот что создает душевную величайшую боль, тревогу. Вы не можете покинуть мир, который заковывает вас в цепи; вы не можете оставить тех, кто стал вашими преградами в жизни, потому что они также — и ваша привязанность, ваша радость. Они также — и некое питание для вашей гордости. Вы не можете оставить их, не можете забыть, что не принадлежите этому миру. Вы не помните, что ваш дом, должно быть, где-то в другом месте, потому что в снах вы всегда летаете, летите в дальние места.

Свобода — вот все, что я хочу, но надеяться на нее мне стыдно. Почему человеку должно быть стыдно надеяться на свободу? — потому что никто вам не мешает. Вы можете быть свободными в это самое мгновение. Но эти привязанности… они стали в вас очень глубокими; они почти стали самим вашим существованием. Может быть, они приносят вам страдания, но они также приносят и мгновения счастья. Может быть, они заковывают вам ноги в колодки, но они также дают вам и мгновения танца.

Это очень странная ситуация, с которой приходится столкнуться каждому разумному человеческому существу: мы укоренены в земле, но хотим крыльев, чтобы летать в небе. Мы не можем выкорчевать себя, потому что земля — наше питание, наша пища. И мы не можем перестать мечтать о крыльях, потому что они — наш дух, они — сама наша душа, то, что делает нас человеческими существами.

Ни одно животное не испытывает душевной боли; все животные полностью удовлетворены тем, кто они такие. Человек — единственное животное, которое по своей сути неудовлетворенно; отсюда это чувство стыда — потому что он знает: «Я могу быть свободным».

Я всегда любил одну древнюю историю. Человек, великий человек, борец за свободу, путешествовал в горах. Он остановился на ночь в караван-сарае. Он был поражен тем, что в этом караван-сарае жил в золотой клетке красивый попугай, постоянно повторявший: «Свободу! Свободу!» И место было такое, что, когда попугай повторял: «Свободу!», это слово разносилось эхом по долинам, по горам.

Этот человек подумал: «Я видел много попугаев и всегда думал, что, наверное, они хотят свободы от этих клеток… но я никогда не видел такого попугая, который бы требовал свободы целый день, с утра и до самого вечера». У него возникла мысль. Среди ночи он встал и открыл дверь клетки. Хозяин спал, и он сказал попугаю… прошептал:

— Выйди из клетки.

И был очень удивлен тем. что попугай стал цепляться за прутья клетки. Человек снова и снова говорил ему:

— Разве ты забыл о свободе? Просто выйди! Дверь открыта. и твой хозяин крепко спит; никто никогда не узнает. Просто лети в небо; все небо — твое.

Но попугай цеплялся так крепко, так сильно, что этот человек спросил:

— Что с тобой? Ты что, сумасшедший?

Он попытался вытащить попугая руками, но попугай стал клевать его, в то же самое время продолжая кричать:

— Свободу! Свободу!

Эхо вновь и вновь катилось по ночным долинам. Но этот человек тоже был упрям; и он был борец за свободу. Он вытащил попугая и бросил его в небо; и он испытывал большое удовлетворение, хотя у него были ранены руки. Попугай сопротивлялся изо всех сил. но этот человек был бесконечно удовлетворен тем, что сделал попугая свободным. Он уснул.

Утром, когда этот человек встал, он услышал, что попугай кричит:

— Свободу! Свободу!

Он подумал, что попугай, должно быть, сидит на ветке дерева или на камне. Но когда он вышел, попугай сидел в клетке. Дверь была открыта.

Я люблю эту историю, потому что она очень верна. Вам хотелось бы быть свободными, но клетка дает определенную защищенность, безопасность. В клетке попугаю не нужно беспокоиться о еде, не нужно беспокоиться о врагах, не нужно беспокоиться вообще ни о чем на свете. Она уютная, она золотая. Ни один другой попугай не живет в такой ценной клетке.

Ваша власть, ваши богатства, ваш престиж — все это ваши клетки. Ваша душа хочет быть свободной, но свобода опасна. Свобода ни от чего не застрахована. В свободе нет никакой защищенности, никакой безопасности.

Свобода означает: идти по лезвию бритвы — в каждое мгновение подвергаться опасности, с трудом прокладывая себе дорогу. Каждое мгновение — вызов, брошенный неизвестным. Иногда слишком жарко, иногда слишком холодно — и никого нет, чтобы о вас позаботиться. В клетке хозяин нес за вас ответственность. Когда было холодно, он накрывал клетку одеялом; он приносил вентилятор, когда становилось слишком жарко.

Свобода означает безмерную ответственность; вы — одни и одиноки.

Рабиндранат прав: свобода — вот все, что я хочу, но надеяться на нее мне стыдно — потому что дело не в том, чтобы надеяться; дело в том, чтобы рискнуть.

Я уверен, что бесценное богатство — в тебе, и ты — мой лучший друг. Но мне не хватает духу отмести прочь мишуру, наполняющую мою комнату.

В мире свободы, в опыте свободы — вы уверены — бесценное богатство. Но эта уверенность также и проекция вашего желания, вашей жажды — как вы можете быть уверены? Вам хотелось бы быть уверенными. Вы знаете, что в вас есть эта жажда свободы. Эта жажда не может быть жаждой тщетной свободы; должно быть, это нечто богатое, нечто бесценное. Вы создаете уверенность, чтобы набраться храбрости для прыжка в неизвестное.

…И ты — мой лучший друг. Но все это красивые сны, надежды; уверенность — в вашей клетке, в ее защищенности. Но мне не хватает духу отмести мишуру, наполняющую мою комнату. Все кроме клетки — красивые идеи в уме.

Пелена, окутывающая меня, — пелена пыли и смерти. Я ее ненавижу, но одновременно влюбленно обнимаю.

Вы знаете, что ваше тело умрет. Фактически, тело состоит из мертвого материала; оно уже мертво. Оно кажется живым, потому что внутри него есть что-то живое. Оно излучает тепло и жизнь благодаря гостю внутри. В то мгновение, как гость улетает, перед вами открывается реальность тела.

Рабиндранат говорит, что наши тела состоят из пыли и смерти. Я ее ненавижу, но в то же время влюбленно обнимаю. Но когда вы влюбляетесь в женщину или мужчину, два скелета обнимают друг друга; оба они знают, что кожа только прикрывает скелет. Если бы вы могли видеть друг друга в настоящей наготе — не только без одежды, но и без кожи, потому что это настоящая одежда, — тогда вы были бы потрясены и бежали бы со всей возможной быстротой от возлюбленной или возлюбленного, с которыми обещали оставаться навеки. Вы даже не оглянулись бы назад; вы даже не захотели бы вспоминать о них.

Это случилось при дворе одного мусульманского императора в Индии, Шахджехана. Он влюбился в одну женщину, но эта женщина не хотела выйти за него замуж.

Он был джентльменом; иначе он принудил бы ее — но он попытался ее убедить. Она была влюблена в одного из его телохранителей. И когда он об этом узнал, то пришел в настоящую ярость. Оба они были немедленно схвачены и приведены ко двору.

Шахджехан собирался отрубить обоим головы, прямо на месте. Но его первый министр, который был очень стар — он был первым министром отца Шахджехана, и он почитал его как отца — сказал:

— Не делай этого. Будь немного мудрее; это недостаточное наказание. Я наложу на них правильное наказание.

Он приказал, чтобы оба они были связаны вместе обнаженными, обнимая друг друга, и прикованы к столбу во дворце. Другие придворные не могли в это поверить — что это за наказание? Это казалось наградой; именно этого они и хотели — обнимать друг друга. Но они ошибались.

Этот старик действительно обладал психологическим прозрением. Эти двое влюбленных также недоумевали: «Что это за наказание? Это награда!» Они обняли друг друга с большой любовью.

— Они были связаны веревкой и поэтому не могли бежать друг от друга; и они были прикованы к столбу. Долго ли можно кого-то обнимать? Пять минут, семь минут, полчаса или час?.. Через двадцать четыре часа они ненавидели друг друга… им пришлось, другого пути не было. Они вспотели, запах их тел наполнил все пространство, их экскременты… и не было никакого пути бегства. Через двадцать четыре часа старик сказал:

— Теперь дайте им одежду и освободите их.

И когда они получили одежду, то бросились в противоположные стороны; чтобы никогда больше не встречаться. Они встретились достаточно!

Окутывающая меня пелена — пелена пыли и смерти. Я ее ненавижу, но одновременно влюбленно обнимаю.

Такова шизофрения человека, расщепленность человека. Его дом разделен надвое; поэтому он не может найти мира.

Мои долги велики, мои поражения огромны, как и тяжелый и тайный стыд. И все же, когда я прошу себе блага, то содрогаюсь от страха, что моя молитва будет исполнена.

Вы сможете понять эти строки, только если я напомню вам другое стихотворение Рабиндраната, из той же книги, «Гитанджали».

В нем он говорит: «Я искал Бога и стремился к нему, сколько я себя помню, многие, многие жизни, с самого начала существования. Изредка я видел его стоящим у дальней звезды, и я радовался и танцевал оттого, что это расстояние, хотя и огромное, преодолимо. И я путешествовал и достигал звезды; но к тому времени, как я достигал этой звезды, Бог перемещался к другой. Так продолжалось много веков.

Вызов был так велик, что я продолжал надеяться вопреки надежде., я должен его найти, и я так поглощен поиском. Сам поиск — такой интригующий, такой таинственный, такой чарующий, что Бог стал почти предлогом — поиск стал сам по себе целью

И, к своему удивлению, однажды я добрался до дома на дальней звезде, против которой стояла небольшая табличка со словами- "Это дом Бога" Моя радость не знала границ — наконец я достиг! Я бросился вверх по ступеням, множеству ступеней, которые вели к двери дома. Я подходил ближе и ближе, и внезапно у меня в сердце появился страх. Когда я уже собирался постучать, меня сковал страх, которого я никогда не знал, о котором никогда не думал, который мне никогда не снился. Вот какой это был страх если это дом Бога, что я буду делать после того, как нашел его?

Теперь поиски Бога стали самой моей жизнью; найти его было бы равнозначно тому, чтобы совершить самоубийство И что я собираюсь с ним делать? Я никогда раньше не задумывался об этих вещах. Я должен был подумать, прежде чем начинать поиск: что я буду делать с Богом?

Я снял обувь и взял ее в руки, и тихо и очень медленно отступил обратно, боясь, что Бог услышит шум и, может быть, откроет дверь и скажет. "Куда же ты? Я здесь, входи!" И когда я добрался до ступеней, то побежал прочь так быстро, как никогда раньше не бегал, и с тех пор я снова ищу Бога, ищу во всех направлениях — и избегаю дома, в котором он на самом деле живет Теперь я знаю, что этот дом нужно обходить стороной И я продолжаю поиск, наслаждаюсь самим путешествием, паломничеством».

Прозрение этой истории неизмеримо. Есть искатели истины, которые никогда не думали, что я буду делать с истиной? Ее нельзя есть, ее нельзя продать, нельзя стать президентом благодаря тому, что у вас есть истина. Самое большее, что вы получите, если у вас есть истина, — это распятие

Он прав, когда говорит: мои долги велики, поражения огромны, как и тяжелый и тайный стыд. И все же, когда я прошу для себя блага, то содрогаюсь от страха, что моя молитва будет исполнена, — потому что обо всех этих вещах хорошо говорить: Бог, истина, добро, красота. Хорошо писать о них трактаты, чтобы университеты присуждали вам степени, чтобы Нобелевский комитет награждал вас премией. Об этих вещах хорошо говорить, писать, но если вы действительно сможете их пережить на опыте, то попадете в беду. Именно об этом говорит Рабиндранат. я боюсь, что моя молитва будет исполнена.

Хорошо, что Бог глух. Он не слышит молитв; иначе все вы попали бы в беду. Ваши молитвы создали бы трудности, потому что в молитвах вы очень романтичны и просите великих вещей, которыми не можете жить, которые очень тяжелы и нарушили бы вашу так называемую жизнь — продолжающуюся так гладко, хотя и в страдании.

Истина становится крестом, жизнь становится тяжелой Истина становится ядом для Сократа. Истина становится смертью для Аль Хилладж Мансура. Истина становится распятием для Иисуса Христа. А вы молитесь: «Боже, дай мне истину. Дай мне качества, которые божественны, богоподобны». Но Бог глух не случайно — он глух для того, чтобы ваши молитвы не были услышаны, и вы могли наслаждаться тем и другим: своей несчастной жизнью и своими прекрасными молитвами. Эти молитвы не будут услышаны не случайно — вы можете оставаться ревнивыми, злобными, полными ненависти, полными эгоизма и продолжать молиться Богу: «Сделай меня скромным, и, поскольку "блаженны кроткие", сделай меня кротким».

Этого не написано ни в одном писании, но я вам говорю по собственному авторитету, что после того, как Бог создал мир за шесть дней, последнее, что он сделал, — это уничтожил свои уши. С тех пор он ничего не слышит; и с тех самых пор ничего о нем не слышим и мы

И это очень хорошо: утром вы идете в храм, или церковь, или в мечеть, произносите прекрасную молитву, просите о великих вещах — прекрасно зная, что он глухой, — и продолжаете оставаться по-старому уродливым и несчастным. Потом, завтра утром — снова красивая молитва. Все так хорошо организовано, так хорошо устроено.

Рабиндранат в своем стихотворении указывает великую истину: действительно ли вы хотите Бога? Действительно ли вы хотите истины? Действительно ли вы хотите молчания? Если вы спросите, — и будете честны, — вам станет стыдно. Вам придется признать, что вы на самом деле не хотите этих вещей. Вы только притворяетесь, что медитируете, — потому что знаете, что медитировали много лет, и ничего не случилось. Бояться нечего; вы можете продолжать медитировать, ничего не случится.

Как только что-то начинает случаться, начинаются трудности. Как только в вашей жизни начинает расти нечто, что не растет в сердцах толпы, окружающей вас, вы станете посторонним, вы станете чужим. А толпа никогда не прощает посторонних, толпа никогда не прощает чужих; она их уничтожает. Она должна их уничтожать просто ради собственного спокойствия ума.

Такой человек, как Иисус Христос, остается постоянной помехой, потому что он вам напоминает, что вы тоже могли бы обладать такой же красотой, таким же изяществом духа, такой же истиной, и это ранит. Он заставляет вас чувствовать себя низшими, а никто не хочет чувствовать себя низшим И есть только два способа перестать чувствовать себя низшим, либо стать превосходящим, и это трудный путь, долгий путь… — опасный, потому что вам придется идти одному. Более простой путь состоит в том, чтобы уничтожить превосходящего вас человека. Тогда вся толпа будет снова состоять из равных. Никто не выше, никто не ниже. Все коварны, все обманщики, все по-своему преступники. Все завистливы, все честолюбивы. Все в одной лодке, и все понимают язык друг друга. И никто не поднимает никакого шума вокруг истины, Бога, медитации.

Люди счастливы без Гаутамы Будды, без Сократа, без Заратустры, потому что эти люди — как высокие горы, и рядом с ними вы кажетесь такими крошечными, такими карликовыми — это ранит. Говорят, что верблюды никогда не приближаются к горам Они решили жить в пустыне, потому что в пустыне они — ходячие горы, но рядом с горами они покажутся муравьями, и это ранит.

Самый легкий путь — забыть о горах, сказать: «Все эти горы — мифологические, вымышленные; пустыня — вот реальность». И вы наслаждаетесь пустыней, наслаждаетесь собственным эго — и также наслаждаетесь молитвой: «Боже, пожалуйста, сделай меня свободным от эго, сделай меня скромным», — прекрасно зная, что он ничего не слышит, что ни одна молитва не получает ответа. Вы можете молиться о чем угодно без всякого страха, потому что останетесь такими же, что и прежде, и еще получите удовлетворение от молитвы о великих вещах.

Именно поэтому вместо того, чтобы стать религиозными, люди становятся христианами, становятся индуистами, становятся мусульманами. Это совершенно не пути религиозности; это стратегии, направленные на избежание религии. Религиозный человек просто религиозен; он — ни индуист, ни мусульманин, ни христианин, ни буддист; в этом нет надобности. Он — преданный истине, искренний, сострадательный, любящий, человечный — человечный настолько, что его присутствие словно символизирует в мире божественное.

(Ошо «Золотое будущее», гл. 26)

Данный текст является ознакомительным фрагментом.