IX

IX

В Греции сначала, а потом в эллинизме, миф об Адонисе выветрился окончательно; в мифе мистерия умирает жалкою смертью. Мосх, Бион, Феокрит, и особенно Овидий уже ничего не помнят, ничего не знают, ни во что не верят; «делают из этого забаву», легкостью, плоскостью эстетической заменяют глубину и тяжесть религиозную; Бога Адоная Всевышнего превращают в жеманного пастушка, фарфоровую куколку идиллии; неизреченную тайну богозачатия, от которой херувимы закрывают лица свои в ужасе, – в соблазнительную сказку или случай из уголовной хроники.

…Мягче сна пурпурное ложе Киприды...

Нежных богининых уст поцелуй не уколет

безусый.

(Theokr., Idyl., XV)

Трижды любимый Адонис, и в мраке Аида любимый...

Уст холодеющих все еще сладко лобзанье Киприде...

»…О, помедли, помедли со мною, мой бедный Адонис!

Вздох твой последний с дыханьем моим да сольется...

Жадными-жадными выпью устами я вздох твой последний...

...Нет, умираешь; мне же, несчастной, бессмертной,

Смерти с тобой разделить невозможно…»

(Bion, Idyl., I)

Все это, может быть, и красиво, но безбожно, и потому бессмысленно.

Плач свой оставь, Киферея, умерь свое горе и слезы:

Ведь и в грядущем году снова плакать придется, —

глупо утешает Бион.

Так же как в поздних Адониях, вся метафизика таинства здесь опрокинута: «исчезновению» бога, aphanismos, предшествует его «нахождение», heuresis, как будто сначала воскрес, а потом опять умер; плач после радости, после временной жизни вечная смерть (Vellay, 148–151); смрад тлена сквозь благовонную масть погребения. Все эти поэты упадка – над мифом, как нечистые мухи – над перезрелым и уже загнившим плодом.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.