Беседа 30. ЕДИНСТВЕННОЕ ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО: НЕТ НИКАКИХ ПРАВИЛ

Беседа 30.

ЕДИНСТВЕННОЕ ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО: НЕТ НИКАКИХ ПРАВИЛ

28 ноября 1984

Бхагаван, Вы забыли включить в число просьб одну из ваших сентенций. Эта сентенция такая: живите опасно. Не поговорили бы Вы об этом?

Сама жизнь для меня настолько интенсивна, что я все время действительно забываю правильные сентенции о жизни, правильные правила для жизни. Это может показаться противоречием, но это не так. Люди, помнящие сентенции о жизни, полностью забывают о самой жизни. Да, я забыл не только эту, но и немного больше. Эта сентенция напоминает мне... Одна, которую я люблю больше всего, звучит так:

«Золотое правило жизни заключается в том, что нет никаких золотых правил».

Их не может быть. Жизнь так обширна, так огромна, так странна, загадочна, она не может быть сведена к правилу или сентенции. Все сентенции коротки, слишком малы; они не могут вместить жизнь и жизненные энергии. Поэтому то золотое правило, что нет золотых правил, весьма значительно.

Подлинный человек не живет правилами, сентенциями, заповедями. Так живет псевдочеловек.

Подлинный человек просто живет.

Да, если вы спросите подлинного человека, он может сказать вам определенные правила, но они не являются правилами, которым он следует сам. Он просто нашел их на жизненном пути, как собирают морские раковины на пляже. Он не планировал собирать морские раковины, он собрался насладиться ранним утром, свежим воздухом, солнцем, морем, песком. Так, между прочим, он нашел и эти морские раковины.

Все правила собирают люди, которые не живут по ним, поскольку люди, живущие по ним, давно покончили жизнь самоубийством.

Всякий, кто живет по правилу, разрушает себя, отравляет себя, ведь это правило найдено кем-то, не вами, где-то, где вас никогда не будет, в каком-то времени, в каком-то пространстве, которые не ваше время и не ваше пространство. Следовать такому правилу очень опасно. Вы будете отвлекать свою жизнь от ее центра, ее основания - вы будете уродовать себя. Стараясь украсить, вы будете уродовать себя, деформировать себя.

Поэтому все эти правила, о которых я говорил эти два или три дня, - вы должны помнить: перед ними идет золотое правило.

Но я просто забыл об этом. Я был так погружен в борьбу с Моисеем, - а бедный Моисей никогда не причинял мне никакого вреда, и я не намеревался причинять ему никакого вреда, но слово «заповедь (commandment)» включило что-то во мне.

Мне вспоминается, как я был студентом-выпускником. В Индии стало правилом, что каждый студент должен принять участие в двухгодичной военной подготовке. Я пришел к вице-канцлеру и сказал: «Я отказываюсь. Я не буду участвовать ни в какой военной подготовке; сама эта идея вызывает во мне тошноту - мне скажет кто-нибудь: "Нале-во", - и я должен повернуться налево. Кто он такой? И прежде всего, почему я должен поворачиваться налево? А если я хочу поворачиваться направо или вообще не хочу поворачиваться... Все это будет трудно. Лучше найти какой-нибудь способ спасти меня от этого».

Он сказал: «Я понимаю вас и вижу трудности. Вы никогда не следовали никаким правилам. Я снова и снова получаю сообщения против вас, но я никогда вас не вызывал, поскольку знаю, что, может быть, вы и не следуете правилам, но все, что вы ни сделаете, будет лучше всякого правила. Я знаю вас. Я следил за вами. Например, многие профессора сообщали, что вы засыпаете на их занятиях. Это нехорошо. И если они будят вас, вы создаете вокруг этого столько нервного возбуждения, суеты, что никто не имеет права вас будить. И кому вы делаете плохо? Вы же просто спите».

Я говорил своим профессорам: «Это не нарушает вашей лекции, и, кроме того, кому интересна ваша лекция? Все, что вы говорите, — чепуха, лучше ее не слушать. И это мое время - с двенадцати до двух я всегда сплю. С самого детства, в школе, на младших курсах, на старших, я всегда спал. Всегда было признанным фактом, что с двенадцати до двух я сплю. И люди признали это, поскольку я не собирался делать ничего другого в это время, вы можете выбросить меня из аудитории; я буду спать там. Я буду спать снаружи, для меня не имеет значения, - но это мое время для сна».

И вице-канцлер сказал: «Я говорил вашим профессорам: "Не беспокойтесь. Можете посмотреть на его оценки за прошлый год. Как он успевает? Девяносто восемь процентов. Может ли он добиться большего, если будет бодрствовать?"»

Я ответил вице-канцлеру: «Здесь вы неправы. Если бы я бодрствовал, то девяносто восемь процентов были бы недостижимы. Было бы трудно добиться и восемнадцати процентов. Этот человек набросал в ум каждого студента столько всякой чепухи; мне как-то удалось избежать этого. Упущены два процента... по-видимому, он что-то кричал, и кажется, сквозь сон это проникло в мой ум. А иначе, почему не все сто процентов? Эти два процента, должно быть, его работа, я собираюсь пойти прямо к нему и спросить, что случилось с этими двумя процентами?»

Он сказал: «Мне сообщали, что вы не следуете правилам, принятым в общежитии студентов, а ведь вы староста всего общежития. Предполагается, что вы должны управлять тысячею студентов и заставлять их следовать правилам, но сами этим правилам вы совершенно не следуете. Как вы собираетесь управлять тысячею студентов?»

Я сказал: «Кого это волнует? Они так счастливы со мной, как ни с каким другим старостой, поскольку я никогда не вмешиваюсь. На самом деле, я даже не знаю их всех в лицо. Я не знаю их имен. Я никогда не проверял их присутствие. Каждый месяц я отмечаю каждого словом "присутствует" и посылаю список по инстанции. Я сказал им: "Если вы отсутствуете, поставьте меня в известность, и проблем нет. Если вы не поставили меня в известность, значит вы присутствуете"».

Он сказал: «Вы встаете в три часа ночи, и несколько ваших учеников - у меня уже были ученики - тоже встают в три часа, и вы доставляете так много беспокойства другим».

Я сказал: «Эти люди - дураки». Университет, в котором я пребывал, и его общежитие находились в таком прекрасном месте, что три часа ночи было там самым подходящим временем. Место это располагалось на вершине холма, а как раз под холмом находилось большое озеро. Оно было таким ясным, спокойным, тихим, что проспать все это... Очень хорошо просыпать лекции, ведь эти идиоты говорят о вещах, в которых просто ничего не понимают. Какой-то другой идиот рассказал им, и они повторяют.

А я каждое утро видел новое свежее озеро; оно никогда не оставалось тем же самым. Каждое утро... я просто удивлялся и восхищался; даже сегодня я не могу поверить, что это место, университет Саугара... Я был в Индии повсюду, но я никогда не видел так много красок на небе, как на этом озере. Так много красок, так много цветов на небе, и все они отражаются в озере. Там можно было просто сесть - и начиналась медитация. Ее не нужно было воссоздавать.

Поэтому я сказал: «Конечно, я встаю в три. Меня будит озеро, в три начинают петь птицы, и эти несколько человек, которые раз пошли со мной посидеть под деревьями... исчезают последние звезды, мало-помалу нисходит утро... открываются первые цветы».

Озеро было полно лотосов. И пока солнце поднималось над горизонтом, лотосы начинали раскрываться. Они закрываются с закатом. Всю ночь они спят. Когда солнце встает - при первых его лучах лотосы начинают раскрываться. А это самый прекрасный цветок, который можно себе представить, - самый большой цветок, самый ароматный и самый живой... он плавает в воде, но его поверхность такая бархатистая, что вода не касается его. Даже капли росы на листьях и цветках лотоса остаются как жемчужины. Вода не касается цветка, поэтому роса не растекается и не делает лист мокрым. Капли росы остаются подобными округлым жемчужинам. И когда солнце поднимается немного выше, все эти лотосы, их листья и эти миллионы жемчужин, начинают отражать солнечные лучи. Иногда на озере возникает радуга.

Я сказал вице-канцлеру: «Тех, кто ходили со мной, я пригласил один раз, но дважды я не просил их. А люди, сообщившие вам, ничего не знают о красоте, о существовании». Я сказал ему: «Я знаю, кто сообщил вам. Я не думаю, что хотя бы один студент станет что-либо сообщать против меня. Это проктор, профессор, надзирающий над общежитием, который очень беспокоится, почему я не слушаю его».

Я сказал ему: «Вы - профессор, надзирающий над студентами, но не над старостой». Я показал ему книгу, в которой были написаны правила, и конечно, там не упоминалось о том, что он имеет власть над старостой. Власть-то у него, конечно, была, поскольку староста – тоже студент, но упоминания об этом не было. Поэтому я сказал: «Нет упоминания об этом. Если хотите, заботьтесь о студентах. Я же буду заботиться по-своему. Я забочусь, но не вмешиваюсь. И мои студенты чрезвычайно счастливы, поскольку впервые ими никто не командует, не заставляет их делать то, не делать этого: "Отправляйтесь спать в девять; в девять все огни должны быть потушены"».

Свет лично у меня, конечно, не гас в девять. В первый же день проктор пришел ко мне сказать, что это неправильно. Я сказал: «Не беспокойте меня больше. Я буду читать так долго, как захочу,- иногда всю ночь, поскольку для сна есть целый день, и никто не смеет контролировать это». Я всегда держал при себе книгу правил, которая была дана мне, как старосте. Я сказал: «Посмотрите вот сюда. Здесь ничего не сказано о том, имеете ли вы какую-нибудь власть над моим сном или бодрствованием. Я буду бодрствовать, когда захочу; я буду спать, когда захочу, и мои студенты будут поступать по-своему, чего бы им ни захотелось».

Вице-канцлер сказал: «Все эти сообщения поступили ко мне, но я знаю вас. Правила мертвы. Все старосты до вас были подобны мертвым. Поэтому меня не беспокоили сообщения против вас, я не вызывал вас, но в данном случае возникает проблема. Это государственное дело. Правительство хочет, чтобы каждый студент прошел подготовку в армии, - иначе ему не будет выдан диплом».

Я сказал: «Проблемы нет. Я не буду требовать диплома, я могу дать в том слово в письменной форме. Это не проблема. Что я буду делать с вашим дипломом? И я не собираюсь подчиняться всяким идиотам».

В армии вся процедура направлена на разрушение разума. Ведь если человек разумен, то он не может быть хорошим солдатом.

Чтобы быть хорошим солдатом, необходимо выбрать... Нужно отбросить разум, иначе как убивать того, кто ничего вам не сделал, того, кому вы даже не были представлены? И вы убиваете его! Вы не знаете, может быть, у него престарелые мать и отец, которые зависят от него, или жена и дети, которые останутся сиротами и нищими, - а вы убиваете этого человека без всякой причины, просто потому, что получаете жалование за убийство? И он получает жалование за убийство; вы оба наемные убийцы.

Я не собирался становиться наемным убийцей.

Чтобы создать такую ситуацию, когда можно легко убивать, прежде всего нужно полностью разрушить разум.

Вот, что такое подготовка, то, что в армии называют подготовкой: напра-во, нале-во, кру-гом, шагом-марш, стой — и так три часа в день. Человек действует просто как робот. Он не должен спрашивать: «Почему мне нужно поворачиваться налево? По какой причине? Зачем это, если я снова должен буду поворачиваться обратно? Останемся в прежнем положении. Люди рано или поздно возвращаются в прежнее положение». Нет, вам не полагается спрашивать.

Все эти процедуры созданы для того, чтобы уничтожить вопросы, сомнение - все то, что дает остроту вашему разуму.

Если на протяжении ряда лет вы не спрашиваете, а просто следуете всему, что вам скажут, то ваш ум начинает ржаветь. И однажды поступит приказ: «Огонь!» И вы выстрелите. Не то чтобы это вы выстрелили. Просто у вас больше нет разума, который был раньше. Теперь все это подобно тому же «налево».

Я сказал вице-канцлеру: «Я не собираюсь вступать в армию. Увольте меня. Если есть какие-то проблемы, вы должны побороться за меня. И я готов бороться со всяким; с правительством штата... Я готов выступить перед парламентом штата и бороться за свои права - я не могу быть уничтожен. Мой разум, я не позволю никому касаться его таким образом. А если это федеральное правительство, то я готов пойти и туда, - но знайте, я не вступлю в армию. И я не буду требовать диплома».

Он сказал: «Не беспокойтесь». Он сказал: «Взять вас в правительство штата или в федеральное правительство - это создаст лишь больше проблем. Поэтому ведите себя тихо, просто ведите себя тихо; ничего никому не говорите. Я позабочусь об этом, это будет моей заботой. Я отвечаю, если возникнут какие-нибудь проблемы». Я сказал: «Это ваше дело».

И я ни разу не пришел к нему просить диплом; он сам пришел в общежитие. Я не пошел на заключительное собрание, поскольку таково было наше соглашение. После собрания он посмотрел вокруг: человеку, оказавшемуся лучшим в университете и завоевавшему золотую медаль, дают диплом, а его нигде нет! Все спрашивали, почему меня нет; только вице-канцлер знал. Он сказал: «Я знаю, почему его нет, - таково было наше соглашение. Я должен буду пойти в общежитие и вручить ему его золотую медаль, его диплом и попросить у него извинения. Я беспокоился о том, что он решит получить золотую медаль, и тогда огласка проблемы станет неизбежной».

Он пришел, вручил мне диплом. Я сказал: «Все в порядке. Если вы даете мне его, я не откажусь; но я выполнил соглашение. Я бы никогда не пришел просить свой диплом. И рано или поздно я все равно сожгу его».

Он изумился: «Что!»

Я сказал: «А что мне делать? Носить его всю жизнь?»

И через девять лет, когда я расстался с профессорством, первое, что я сделал, я сжег все свои дипломы. Мой отец присутствовал при этом; он сказал: «Даже если ты оставил профессорство, зачем сжигать дипломы. Они могут остаться здесь. В чем проблема? Отдай их мне, я сохраню их».

Я сказал: «Нет, это означало бы, что вы все еще надеетесь, что когда-нибудь они могут понадобиться мне. Нет, раз я перешел мост, я хочу уничтожить его, чтобы не было возможности вернуться назад. Я не дам вам этих дипломов».

И я сжег их перед ним. Он сказал: «Ты странный человек. Я не препятствую тебе оставить профессорство».

Я сказал: «Раз я оставил это, я не собираюсь никогда в жизни пользоваться этими дипломами — так зачем носить их?».

Я никогда не следовал никаким правилам, так что забыть для меня очень естественно. Да, я забыл сказать вам, что одна из моих просьб к вам такая: живите опасно.

Что это в точности означает? Это просто означает, что в жизни всегда есть альтернативы. Вы всегда на перекрестке, всегда-всегда.

Каждое мгновение - перекресток, и вы должны выбирать, куда пойти, каким будет ваш путь; вы должны выбирать каждое мгновение.

Каждое мгновение решающее, поскольку вы отвергаете многие пути и выбираете один.

Если вы выбираете удобное, привычное, вы никогда не сможете жить интенсивно.

Удобное, привычное, общепринятое, утвержденное обществом означает, что вы готовы стать психическим рабом.

Вот почему все эти привычные вещи…

Общество даст вам все, если вы отдадите ему свою свободу.

Оно вам даст респектабельность, оно даст вам большой пост в иерархии, в бюрократии, - но вы должны отбросить только одно: вашу свободу, вашу индивидуальность. Вы должны стать единицей в толпе.

Толпа ненавидит человека, не являющегося ее частью.

Толпа приходит в большое напряжение, увидев среди себя незнакомца, ведь этот незнакомец становится знаком вопроса.

Вы жили определенной жизнью, в определенном стиле, в определенной религии, в определенной политике. Вы следовали за толпой и чувствовали себя очень удобно, уютно, поскольку окружающие вас люди были точно такие же, как вы. Что делали вы, делали и они. Каждый делал одно и то же; это дает ощущение, что вы делаете что-то правильное. Так много людей не могут ошибаться. И в благодарность за то, что вы следуете за ними, они оказывают вам уважение, честь. Ваше эго удовлетворено. Жизнь привычная, но плоская. Вы живете по горизонтали - в очень тонком срезе жизни, как в кусочке хлеба, срезанном очень тонко. Вы живете линейно.

Жить опасно - это жить по вертикали.

Тогда каждое мгновение имеет глубину и высоту. Оно касается самых высоких звезд и самых глубоких пропастей. Оно не имеет понятия о горизонтальной линии. И тогда вы - незнакомец в толпе, тогда вы ведете себя отлично от всех остальных. И это создает у людей чувство стесненности, ведь они не наслаждаются своей жизнью, они никогда не жили своей жизнью, они не принимали на себя ответственности прожить ее, они ничем не рисковали, чтобы иметь ее, - этот вопрос и не возникал, поскольку всё такие же, как они.

Но приходит этот незнакомец, живущий по-иному, поступающий по-иному, и тогда, неожиданно, что-то начинает шевелиться в этих людях.

Сдавленная жизнь этих людей - подобная с силой сжатой пружине - неожиданно приходит в движение, начинают возникать вопросы: этот путь для нас ведь тоже возможен. И кажется, что у этого человека другое сияние в глазах, иная радость окружает его. Он идет, сидит, стоит не так, как другие.

В нем есть что-то уникальное. Но самое выразительное в нем то, что он кажется предельно удовлетворенным, блаженным, как если бы он достиг. Вы все еще странствуете, а он уже достиг.

Такой человек опасен толпе, Толпа убьет его. Это не случайное совпадение, что людей, подобных Сократу, отравляют. Что за проблема была с Сократом? Он был таким уникальным гением, что если бы Греция дала миру только одного Сократа, то этого было бы достаточно для истории, достаточно, чтобы ее запомнили навсегда. Но толпа не может терпеть такого человека. А ведь он был простым человеком, абсолютно безвредным. Они отравили, убили его.

В чем было его преступление? Его преступление было в том, что он был индивидуален.

Он шел своим собственным путем, не тем прекрасно освещенным, которым идут все. Он шел своим собственным лабиринтом. И вскоре общество испугалось, поскольку некоторые другие люди тоже начали сходить с проторенной дороги, чтобы найти свои собственные пути.

Сократ говорил, что нельзя идти путем, проложенным для вас другими. Вы должны своими собственными ногами прокладывать дорогу.

Это не те дороги, которые уже готовы, по которым вы можете просто ходить, - совсем нет. Вы должны проторить дорогу своими собственными ногами; как раз когда вы ходите, вы и прокладываете дорогу. И помните, эта дорога только для вас, ни для кого другого.

Это все равно как птицы, летающие в небе, не оставляют следов, по которым могли бы следовать другие птицы. Небо снова остается пустым. Летать может любая птица, но она должна проложить свой собственный путь.

Это было опасно. Сократ представлял реальную опасность. Иисус не был реальной опасностью. И вам нужно понять различие, поскольку Иисус также был распят. Но чего хотел Иисус? Он хотел быть признанным толпой. Он не был настоящим бунтарем. Он добивался уважения: «Я ваш ожидаемый мессия». Он хотел того, чтобы толпа придала ему святость, респектабельность. И он всеми способами пытался исполнить требования толпы. Это другая история.

Люди всегда думали, что Сократ и Иисус принадлежат к одной категории людей, - это не так; они как раз противоположны. Сократ не добивался, чтобы его признавали. Сократ говорит: «Пожалуйста, оставьте меня одного - так же, как я оставляю вас одних. Пожалуйста, дайте мне свободу. Я не вмешиваюсь в вашу жизнь, вам не следует вмешиваться в мою». Это выглядит абсолютно честным. Он не добивается, чтобы его признавали. Он не говорит: «Все, что я говорю, - истина, и вы должны принимать ее». Нет, он говорит: «Все, что я говорю, составляет мое право говорить. У вас есть ваше право говорить.

Когда судьи приговорили убить этого человека, они ощутили небольшое чувство вины. Он был высшим расцветом греческого гения. Поэтому они предложили ему несколько возможностей; они сказали: «Вы можете покинуть Афины...» В те дни Греция состояла из городов-демократий, и это на самом деле гораздо более демократический способ правления. Чем меньше по размеру государство, тем больше демократии в нем возможно, поскольку это прямая демократия.

Люди в Афинах обычно собирались на площади, поднимали свои руки «за» или «против», принимали решения. Теперь в такой стране, как Америка, демократия стала настолько непрямой, что вы выбрали человека на несколько лет и теперь не знаете, что он будет делать. В течение этих нескольких лет вы не можете контролировать его. Он что-то обещал вам, но может делать прямо противоположное. Так оно и происходит все время. Но в Афинах была прямая демократия. Любое важное дело - и народ Афин собирается вместе и голосует «за» или «против». Так что власть не делегировалась на пять лет. Власть всегда была в руках народа.

Поэтому судьи сказали: «Это просто. Вы покидаете Афины. Вы можете устроить свой дом в любом другом городе, и, где бы вы ни были, вы везде найдете учеников, друзей - в этом нет вопроса».

Сократ сказал: «Это не вопрос моего выживания. То, что вы говорите, конечно, удобно, и любой деловой человек выбрал бы это. Все просто. Зачем без нужды быть убитым? Переезжай в другой город». Сократ сказал: «Я не собираюсь покидать Афины, поскольку это вопрос выбора между удобством и жизнью и я выбираю жизнь — даже если она принесет смерть. Но я не выберу удобства, это было бы трусостью».

Они предложили ему другую альтернативу. Они сказали: «Тогда сделайте следующее: оставайтесь в Афинах, но прекратите учить».

Он ответил: «Это еще труднее. Вы просите птиц не петь по утрам? Деревья - не цвести, когда приходит время цветения? Это моя единственная радость: разделять мою истину с теми, кто идет ощупью в потемках. Я собираюсь быть здесь, и я собираюсь продолжить учить истине».

Судьи сказали: «Тогда мы бессильны, поскольку толпа, большинство хочет, чтобы вы были отравлены, убиты». Он сказал: «Очень хорошо. Вы можете убить меня, но вы не сможете убить мой дух…».

Но помните, под духом он не имел в виду душу. Под духом он имел в виду свою смелость, свою преданность истине, своему пути в жизни. Этого нельзя изменить.

«...Вы можете убить меня. Меня совершенно не беспокоит смерть, поскольку есть только такая альтернатива. Или я просто умру - и тогда нет проблем. Когда меня нет, какие могут быть проблемы? Так что или я просто умру, и проблем нет, или я не умру, и моя душа продолжит жить. Тогда, по меньшей мере, я получу удовлетворение от того, что я не был трусом, что я тверд в своей истине, что вы могли убить меня, но не смогли согнуть».

Он умер радостно. Сцена смерти Сократа - нечто самое прекрасное в истории человека.

В Греции не было креста; приговоренному давали яд. Поэтому на стороне определенный человек, официальный отравитель, готовит яд, который он дает людям, приговоренным к смерти. Отравление было назначено на шесть вечера. Солнце садилось, и Сократ снова и снова спрашивал: «В чем дело? Поторопите этого человека, становится поздно».

А тот человек действительно пытался оттянуть казнь как можно дольше. Он любил Сократа и хотел, чтобы тот пожил еще немного. Это все, что он мог сделать... он мог очень медленно, не торопясь, готовить яд. Но ученики снова и снова приходили к нему и говорили: «Учитель спрашивает, почему вы так задерживаетесь?»

Слезы стояли в его глазах, он говорил: «Он на самом деле опасный человек. Я стараюсь, чтобы он прожил немного дольше, а он торопится».

Отравитель спросил Сократа: «Почему вы так спешите?»

Сократ сказал: «Я спешу, потому что я потрясающе прожил жизнь, я полно прожил жизнь; я знаю ее. Смерть мне не известна; это великое приключение. Я хотел бы испытать вкус смерти».

Невозможно убить такого человека. Нет способа убить такого человека, который хочет испытать вкус смерти, который хочет познать смерть, который хочет принять вызов и испытать приключение неизвестного.

Жить опасно означает, что всякий раз, когда есть альтернативы, остерегайтесь: не выбирайте привычного, удобного, респектабельного, принятого обществом, почетного.

Выбирайте то, что заставляет звенеть колокольчик в вашем сердце. Выбирайте то, что вы хотели бы делать, несмотря на какие бы то ни было последствия.

Трус думает о последствиях. Что случится, если я сделаю это? Какой будет результат? Он больше всего заботится о результате.

Настоящий человек никогда не думает о последствиях. Он думает только о действии - в это мгновение. Он чувствует: «Это то, что подходит мне, и я буду делать это». Тогда что бы ни случилось, будет приветствоваться. Он никогда не пожалеет.

Настоящий человек никогда не сожалеет, никогда не раскаивается, поскольку он никогда ничего не делает против себя.

А трус умирает тысячу раз перед смертью и непрерывно сожалеет, раскаивается; было бы лучше сделать то, сочетаться браком с тем мужчиной, с той женщиной, выбрать ту профессию, пойти учиться в колледж... всегда есть тысячи альтернатив, и вы не можете выбрать их все.

Общество учит вас: «Выбирайте привычное, удобное; выбирайте хорошо проторенный путь, по которому прошли ваши предки и предки их предков со времен Адама и Евы. Выбирайте хорошо проторенный путь. Этот путь доказан: так много людей - миллионы - прошло по нему, вы не ошибетесь».

Но запомните одну вещь: толпа никогда не имела переживания истины.

Истина случается только индивидуумам.

Этот хорошо проторенный путь проторен не Сократом и людьми, подобными Сократу.

Он проторен массой, посредственностью, людьми, которые никогда не имели смелости пойти в неизвестное, - они никогда не сходили с основной магистрали. Они цепляются друг за друга, поскольку это дает им определенное удовлетворение, утешение: «С нами так много людей...»

Вот почему все религии постоянно пытаются обратить к себе все больше и больше приверженцев. Причина не в том, что они заинтересованы в людях, их жизни, их преобразовании, - нет, они и сами не преобразуются, но если христиан больше, чем индусов, то, естественно, кажется, что у христиан больше шансов на обладание истиной, чем у индусов. Если буддистов больше, чем христиан, тогда, конечно, они могут продолжать верить, что они обладают истиной и именно поэтому с ними так много людей.

Но я хочу, чтобы вы помнили: истина всегда случается индивидуумам.

Это не коллективное явление. Она не случается толпе. Она всегда случается отдельным личностям.

Она все равно как любовь.

Видели ли вы влюбленную толпу? Это невозможно... чтобы одна толпа влюбилась в другую толпу. По крайней мере, до сих пор, такого не случалось. Это индивидуальное явление. Один человек влюбляется в другого человека... Влюблены два человека.

В истине нет и двоих. Вы одни в своей абсолютной уединенности переживаете ее.

Поэтому остерегайтесь толпы. Остерегайтесь хорошо протоптанного пути. Остерегайтесь миллионов христиан, и буддистов, и мусульман, и индусов, и евреев; остерегайтесь всех этих людей.

Если вам нужно найти кого-то, ищите того, кто не принадлежит ни к какой толпе.

Вот почему я говорю, что Сократ и Иисус совершенно различны. Иисус старается принадлежать толпе. Толпа отвергает его; это уже другое дело. Толпа не желает признавать его, но он всеми способами пытается... Он никогда не думал ни о каком христианстве. Он был евреем, родился евреем, жил евреем, умер евреем, молился еврейскому Богу, все пытался убедить евреев: «Я ваш ожидаемый мессия». Он не бунтарь.

Истина приходит только к мятежным, а быть мятежным - это определенно жить в опасности.

И каждое мгновение, со всех сторон, всеми возможными способами вы сталкиваетесь... Вы живете с человеком, которого не любите, но вы продолжаете цепляться за явный комфорт, зато, что есть хоть кто-то, за кого можно уцепиться. Подумаете о том, чтобы расстаться с этим человеком, - и темнота, одиночество - что вы будете делать? Как будете жить? Может быть, вы не любите, но все же есть хоть кто-то. Вы выбираете удобное, привычное. У вас профессия, которую вы ненавидите...

Один мой дядя - поэт, и он мог бы быть одним из величайших поэтов Индии, если бы послушал меня. Но я был слишком молод, а он был выпускником университета. Я старался сделать, как лучше, я сказал: «Вы можете не слушать меня, это ваше дело, но я хочу сказать вам».

Он возразил: «Почему ты беспокоишь меня?»

Я сказал: «Это определит всю вашу жизнь. Вы поэт. Я не много понимаю в поэзии, но то, что я видел в ваших блокнотах, дает мне уверенность в том, что, если вы выберете привычное, удобное - то есть профессию нашей семьи...»

Мой дед говорил ему: «Теперь ты выпускник. Заканчивай; начинай присматриваться к делу».

Я сказал ему: «Не слушайте его. Он убьет все ваше будущее».

Он сказал: «Ты странный мальчик. Ты предлагаешь мне, чтобы я не слушался своего собственного отца, а слушался тебя».

Я ответил: «Однажды вы будете раскаиваться. Ну и слушайтесь его». Он послушался деда. И как раз перед тем, как мы покинули Пуну, он пришел ко мне и сказал: «Простите меня. Я все еще помню вас, такого маленького, пытающегося убедить меня не слушать отца. Конечно, такой выбор был самым удобным для меня. Имелось дело, бизнес; я получил свое наследство. Дело было налажено, мне не нужно было много стараться».

А раз он вошел в дело, мой дед немедленно начал присматривать ему девушку. Я сказал ему: «Смотрите, вас мало-помалу захватывает все это».

Он ответил мне: «Ты мой друг или враг? Отец подыскивает мне жену, а ты говоришь, что он подыскивает мне тюрьму».

Я сказал: «Вам решать. Вы сами должны искать себе жену. Почему этим должен заниматься отец? Странно, его отец искал жену для него - и он стоял в стороне. Теперь он ищет жену для вас - и вы стоите в стороне. Как он может найти жену для вас?» Но мой дед был сильным человеком. Мой дядя не мог ничего возразить ему; если дед что-то решал - это было окончательно. И однажды он решил для него брак. Бракосочетание состоялось.

Я пришел на его бракосочетание и всячески дразнил его: «Вы собираетесь жить в заключении».

Когда он прибыл в Пуну, он сказал мне: «Вы были правы. Это была жизнь в заключении, и заключение становилось все большим и большим: сначала дело, потом жена, потом дети, теперь образование детей, теперь женитьба детей». И теперь ему шестьдесят пять, у него нет времени на поэзию. Когда он был в Пуне, всего две или три недели, он снова начал писать стихи. И он говорил мне: «За годы я все совершенно забыл; не было времени. Но глядя на вас, вспоминая, что вы говорили мне, я понял, что вы были правы. И я хотел бы прийти сюда на несколько месяцев и вернуть мои мечты, мои видения, уже исчезнувшие».

И как раз два или три дня назад Шила принесла его письмо: «Теперь вы уехали слишком далеко, мне невозможно добраться туда, а я надеялся приехать в Пуну». Для чего он надеялся приехать в Пуну? И как вы думаете, теперь, когда со времени моего совета так много воды утекло в Ганге, способен ли он оживить свою поэзию? Я так не думаю, поскольку он показал мне несколько вещей, написанных во время его пребывания в Пуне, - они не были того качества, которое, как я знал, было присуще ему, когда он был молодым. Теперь набралось так много хлама. Он более не молод, устал, скучен, постоянно кается. Те несколько дней, что он пробыл там, он постоянно раскаивался: «Увы, я не послушался вас». Но никто не послушался бы ребенка. И то, что я предлагал, было мятежом против отца - его отца.

Вы выбираете профессию, которая поудобнее; вы выбираете друзей, которые поудобнее. Я видел странных людей. У меня был один друг - у меня редко бывали друзья, да и те, которые были, были не очень-то друзьями. Так что я на самом деле не помню, были ли у меня друзья, это лишь слово. Но он думал, что является моим другом, - он был профессором химического факультета.

Во всем университете только у меня и у него был автомобиль. Сначала автомобиль был только у него; он был сыном богатого человека, и автомобиль не был для него проблемой. Мне иметь автомобиль было невозможно. Я, бывало, проходил пешком четыре мили, чтобы преподавать в университете, и обратно четыре мили - два часа каждый день. Но я наслаждался ходьбой, она была прекрасным упражнением. Но один из моих поклонников терпеть не мог такое упражнение; он подарил мне автомобиль. В тот день, когда я приехал в колледж на автомобиле, - а до этого профессор химии ни разу и не подумал познакомиться со мной, - он подбежал ко мне. Он назвал мне свое имя и сказал: «Я был бы счастлив, быть вашим другом».

Я сказал: «Странно, так неожиданно... Я здесь уже два года. Мы сталкивались друг с другом каждый день по два или три раза, и вы ни разу не поприветствовали меня». Конечно, я сам никогда не приветствовал его, поскольку не вмешиваюсь ни в чью жизнь. Кто знает, о чем вы думаете... а я могу бросить камень, и ваши мечты разрушатся, или случится что-нибудь подобное. Я не вмешиваюсь, если только кто-нибудь не приглашает меня; тогда это его ответственность. «Что случилось так неожиданно?»

Он сказал: «Отойдем в уголок, и я скажу вам». Он отвел меня в уголок и сказал: «Я решил поддерживать дружеские отношения только с теми, у кого есть автомобиль».

Я спросил: «Почему?»

Он сказал: «Если водить дружбу с людьми, у которых нет автомобиля, они просят... им нужен ваш автомобиль, каждый день они просят их подвезти, а вы должны платить за бензин. И они портят автомобиль, делают то, делают это, а вы должны присматривать за ними. Поэтому я решил поддерживать дружбу только с теми, у кого есть автомобиль».

Я сказал: «Это прекрасная идея. Но вы, пожалуйста, простите меня. Выслушав вашу идею, я решил не водить никакой дружбы с теми, у кого есть автомобиль».

Он спросил: «Но почему?»

Я ответил: «Из-за вашей идеи: может быть, это будет и их идеей тоже!»

Людской ум функционирует одинаковым образом. Люди становятся друзьями, если они принадлежат одному обществу, имеют одинаковый стандарт жизни; если они ходят в одну синагогу, в одну церковь, если они члены Ротари-клуба или клуба светских львов. Они - люди одного стандарта жизни, это удобно. Если вы заведете дружбу с бедным человеком, это неудобно. Однажды он придет и попросит у вас несколько рупий, его жена больна...

С членом Ротари-клуба не так. С ним поддерживать дружбу хорошо. С вами все в порядке, с ним все в порядке; проблем нет. У вас есть дом, у вас есть автомобиль; у него есть дом, у него есть автомобиль. У вас есть слуги, у него есть слуги. Нет проблем. Но всего лишь шаг ниже - и будут проблемы, ведь человек может попросить, обязательно попросит... Когда-нибудь у него возникнут неприятности, тогда где же ему еще искать помощь? Вы друг... Вот почему люди не водят дружбы со слугами. Годами слуга присутствует в их доме - и никакой дружбы. Они остаются почти не знакомыми.

Жить опасно означает не ставить таких глупых условий между собой и жизнью, как удобство, комфорт, респектабельность.

Отбросьте все это и позвольте случаться жизни, идите с ней, не беспокоясь, находитесь ли вы на основной магистрали или нет, не беспокоясь, где вы кончите.

Живут лишь очень немногие.

Девяносто девять и девять десятых процента людей лишь совершают медленное самоубийство.

Последнее, что следует запомнить, настолько существенно, что мне непростительно забыть об этом. Живите наблюдая.

Что бы вы ни делали: ходите, сидите, едите или ничего не делаете, просто дышите, отдыхаете, расслабляетесь на траве, - никогда не забывайте, что вы наблюдатель.

Вы снова и снова будете забывать об этом. Вы будете вовлечены в какие-то мысли, в какие-то чувства, в какие-то эмоции, в какие-то настроения - во все, что будет отвлекать вас от наблюдателя.

Вспомните и бегите назад к центру вашего наблюдения.

Непрерывно совершайте внутренний процесс...

Вы удивитесь, как жизнь изменит свое качество. Я могу двигать этой рукой без всякого наблюдения и могу двигать ею, всецело наблюдая ее движение изнутри. Эти два движения совершенно различны. Первое движение - это движение робота, механическое движение. Второе движение - это сознательное движение. И когда вы сознательны, вы чувствуете руку изнутри; когда вы несознательны, вы знаете руку только снаружи.

Вы узнали свое лицо только через зеркало, снаружи, поскольку вы - не наблюдатель. Если вы начнете наблюдать, вы почувствуете свое лицо изнутри - и это такое переживание, наблюдать себя изнутри.

Затем постепенно начнут происходить странные вещи... Исчезают мысли, исчезают чувства, исчезают эмоции, и вокруг вас возникает молчание.

И вы - как остров посреди океана молчания.

Просто наблюдатель, как пламя света в центре вашего существа, излучающее все ваше существо.

Вначале это будет только внутреннее переживание. Постепенно вы увидите, как это излучение распространяется за пределы вашего тела, его лучи достигают других людей. И вы будете удивлены и потрясены тем, что другие люди, если они хоть немного чувствительны, немедленно осознают, что что-то невидимое коснулось их.

Например, если вы наблюдаете себя… Просто идите позади кого-нибудь и наблюдайте себя, и почти с уверенностью можно сказать, что тот человек обернется и посмотрит назад без всякой причины. Ведь когда вы наблюдаете себя, ваше состояние наблюдения начинает излучать, и это излучение обязательно коснется человека, идущего впереди вас. И если его коснулось что-то невидимое, он обернется назад - в чем дело? А вы далеко, вы не могли даже дотронуться до него рукой.

Вы можете провести такой эксперимент: кто-то спит, а вы садитесь рядом с ним и просто наблюдаете себя. Человек неожиданно просыпается, открывает глаза и оглядывается вокруг, как будто кто-то дотронулся до него.

Постепенно вы также сможете ощущать касание через лучи. Это то, что называется вибрацией. Это реальное явление. Другой человек чувствует ваши лучи; вы тоже почувствуете, что вы коснулись его.

Слово «коснулось» используется с очень большим значением. Вы можете использовать его, не понимая, что означает, когда вы говорите, что «меня коснулся» человек. Он мог не сказать вам ни слова. Он мог лишь проходить мимо. Он мог лишь раз заглянуть в ваши глаза, и вы чувствуете, что этот человек «коснулся» вас. Это не просто слово - так именно и случилось.

И тогда эти лучи начинают распространяться и достигать людей, животных, деревьев, скал... и однажды вы увидите, что изнутри вы касаетесь всей вселенной.

Ваша уединенность абсолютно такая же, как и была. Но она становится больше, обширнее.

Это переживание, которое я называю переживанием божественности.