К методологии анализа внешних факторов

Положение России продолжает вызывать сегодня растущую озабоченность. Сырьевая направленность экономики способствует дальнейшему отставанию страны в создании шестого технологического уклада, его наиболее важных направлений. Не имеющий аналога среди развитых государств открытый характер российской экономики делает ее весьма зависимой от кризисного хаоса глобальной экономики. Сохраняется реальная угроза распада страны. В зарубежной печати постоянно обсуждаются вопросы о том, кому и когда в этом случае достанутся Сибирь и Дальний Восток. Идеологи сепаратизма в российском обществе вплоть до самого последнего времени открыто высказывали в средствах массовой информации свои разрушительные идеи. (В декабре 2013 года наконец-то был принят закон, устанавливающий уголовную ответственность «за публичные призывы к действиям, направленным на нарушение территориальной целостности Российской Федерации».) Российскую власть постоянно испытывают на стойкость в связи с попытками проведения ею самостоятельной линии в международных отношениях. И, наконец, огромный ущерб стране приносит полномасштабная информационная агрессия против неё, в том числе применение организационного оружия, направленного не только на снижение эффективности властно-управленческих структур государства, но и на их прямое разрушение. Для России информационный аспект взаимодействия с западными странами имел и продолжает иметь в современную эпоху особую, можно сказать, судьбоносную значимость для ее дальнейшего развития, что предельно наглядно показывает информационное освещение в западных СМИ последних событий на Украине.

Научная литература, посвященная анализу различных аспектов взаимодействия России с внешним миром, огромна и необозрима. Ежегодно выходит большое количество печатных изданий по отечественной истории, по российской экономике, политике, военной тематике, истории культуры и т.д. Незначительные тиражи этих книг многократно перекрываются огромными их объемами по 40—50 печатных листов.

Сложнее обстоит с философским осмыслением достижений конкретных наук. Между этими двумя видами теоретической деятельности существует большой разрыв, который не только не преодолевается, но наоборот, расширяется по многим причинам. Позиции философов настолько отличаются одна от другой, что подвести их выводы к некоторому общему знаменателю практически невозможно. А, с другой стороны, значительное большинство работ по философии истории посвящено истории развития собственно философских идей, а философское осмысление реального исторического процесса на основе постоянно растущего конкретного материала все ещё остается одним из слабых мест в отечественной философско-исторической мысли. Впрочем, ситуация постепенно меняется к лучшему в науке, особенно на стыке философии и геополитики. Здесь происходит качественный скачок в осмыслении российской геополитики в прошлом и настоящем, по крайней мере, сформулирован ряд реальных первостепенных по значимости задач, стоящих ныне перед Российским государством[139].

Среди работ по геополитике выделяются своей оригинальностью работы известного российского ученого В.Л. Цымбурского. В 90-е годы прошлого века он выдвинул целый ряд интересных идей, связанных с пониманием отношений между Россией и Европой последних столетий. Он, в частности, отметил, «что для более или менее адекватного осмысления взаимоотношений России и Запада в последние три века наиболее плодотворным было бы именно закрепление в научном обиходе представления о возможностях таких объектов, как система цивилизаций»[140]. Притяжение Российского государства к западному сообществу привело к возникновению устойчивой системы, состоящей из двух цивилизаций – Россия и Европа. (Западная Европа по мере становления в ней капитализма, или в другой стилистике, общества модерн, превращается в Запад, западную цивилизацию.) Как полагает В.Л. Цымбурский, Россия в течение последних трех веков выступает «цивилизацией-спутником» Запада, а последний – цивилизацией-лидером. Он создает эвристически интересную, хотя и достаточно спорную в своей конкретике модель циклического геополитического взаимодействия между Россией и Западом. Попадание России с XVIII в. в сферу интенсивного притяжения Запада приводит к появлению у неё специфической геостратегии – «похищение Европы». Россия за три века повторила здесь однотипную событийную схему-цикл, состоящую из четырех ходов.[141] Не вдаваясь в обсуждение деталей предложенной конструкции[142], хотел бы только обратить внимание на то, что в конце каждого цикла происходила смена вектора российской политики с проевропейского на от-европейский – евразийский.

Идея В.Л. Цымбурского о рассмотрении взаимодействия между Европой и Россией, как носящего системный характер, только намечена им и, конечно, требует своей дальнейшей конкретизации и разработки. Прежде всего, требует объяснения само притяжение России к западному сообществу. При всей значимости географической связанности территорий и политических устремлений российской власти в какие-то периоды времени (её «европомания») за ними должны скрываться более значимые объективные обстоятельства. Важное значение имеет здесь характер связей между политикой и экономикой. Именно экономические отношения создают прочную и неразрывную систему цивилизаций «Европа-Россия». Но политические отношения и экономические – не единственные отношения между цивилизациями. Отношения внутри системы в ходе развития цивилизаций становятся все более разнообразными, в которых все более значимую роль приобретают информационные отношения. И, наконец, сами цивилизации имеют глубокое историческое своеобразие, которое позволяет считать качественно разнородными цивилизациями.

Последовательная смена отношений России с Западом носит циклический, волновой характер. Смысл – постоянная борьба во властных структурах российского государства, в обществе, в культурной среде между удалением от Европы, максимально возможным развитием по собственному, национальному пути и сближением с Европой, максимально возможным уподоблением государственного строя и общественных порядков западной модели развития. Это стержневая проблема всех революционных преобразований в России – универсальный, либерально-демократический общественный строй, который предлагает Европа, или собственный, национальный путь.

Если говорить о тенденции на удаление, то Московское царство впервые указало на возможность самостоятельного и независимого пути развития. Затем Николаевская империя попыталась вступить на этот опасный и непредсказуемый в своих последствиях путь, и, наконец, запоздалые контрреформы Александра III. В годы существования Советского Союза эта линия получила максимальное воплощение. Вторая тенденция – на сближение и воспроизводство, насколько это возможно, сущностных черт общественного строя Запада. Это – деятельность Петра I с некоторыми оговорками, Александра I, Александра II, Николая II (С.Ю. Витте в особенности), М.С. Горбачева, руководителей Российской Федерации особенно в 90-е годы. Разумеется, речь идет о доминирующей тенденции во власти и обществе, которой всегда противостояли в разной степени и в разной форме другие силы и другие взгляды.

Обращение к внешнему фактору позволяют установить правильную оптику рассмотрения содержания и последствия российских революций. Сложился вполне определенный – либеральный – ход мыслей в современной литературе последних десятилетий: светлые перспективы появлялись у страны, когда Россия поворачивалась к Западу, а все трудности и тупики возникали, когда она удалялась от него.

Так, В.К. Кантор пишет о том, что «путь России, в самом деле, особый, в него входит постоянная ориентация на Запад. Это своего рода саморегуляция культуры. И каждый раз происходила… корректировка российского пути по западному образцу»[143]. Бывший наш соотечественник А. Янов написал трехтомную историю России, в которой попытался доказать, что четырежды на протяжении двух последних столетий история предоставляла России возможность «присоединиться к человечеству», говоря словами Чаадаева.... Три шанса из четырех по разным, как мы ещё увидим, причинам были бездарно загублены. Судя по тому, что сейчас «время славянофильствует», пятого может и не быть[144]. Удивительное дело, страна на протяжении столетий проявляет глупость за глупостью, судя по словам Янова, и только он открывает стране глаза на подлинный смысл российский истории. Список авторов, стоящих на этой точке зрения, большой, его можно приводить здесь долго, но аргументы не отличаются особым разнообразием.

Впрочем, в литературе широко распространена и противоположная точка зрения. В своей предельной крайности она трактует сложный и неоднозначный процесс приобщения российского общества к достижениям европейской культуры как чужебесие. Согласно этой точке зрения, культура московского православного царства (Святая Русь) подверглась насильственному разрушению через внедрение зарубежных образцов. Разрушение проводится влиятельной частью правящего слоя со времен Петра I и до сегодняшних дней[145]. Между этим двумя крайними точками зрения лежит не истина, а сложнейшая проблема избирательного усвоения достижений Запада, поскольку сам отбор достижений зависит от тех целей, того исторического пути, по которому власть направляет развитие российского общества. Поэтому вместо абстрактных рассуждений, необходимо придать проблеме последовательно историческое измерение. Проблема заключается в том, почему имеет место, как неотменяемый факт, цикличность российской истории в отношениях с Западом на протяжении столетий и какие результаты для России давал каждый такой цикл.

Пусть это покажется весьма спорным суждением, но в самом общем плане на первое место в этом взаимодействии следует выдвинуть не приобретения, а потери и угрозы. Можно сказать, что угрозы первичны, а приобретения вторичны по той причине, что угрозы, исходившие от Запада, были вполне реальными. Как отмечал английский историк А. Тойнби: «Угроза России со стороны Запада, ставшая с XIII века хронической, только усиливалась с развитием на Западе технической революции».[146] Принципиальное отличие западной цивилизации от незападных цивилизаций состоит не просто в их отставании от западного мира. Это разные типы цивилизаций. Здесь находится ключ к разрешению главного противоречия эпохи глобализации, навязанного Западом всему остальному миру, – быть или не быть дальнейшему развитию незападного мира. Западная цивилизация является уникальной, наряду с другими цивилизациями, а не универсальной, общечеловеческой цивилизацией, как теперь стало очевидным после провала неолиберальной модели глобализации, по своему происхождению, настоящему и обозримому будущему.

За многообразием современных определений цивилизации явно просматривается ситуация, когда все они обнаруживают существенное единство. Практически во всех случаях речь идет об обществе, о сложном обществе, о городском обществе. Для современного западного сознания понятие цивилизации связывается, в первую очередь, с современным типом общественного устройства, характерного для высокоразвитых стран Запада, которые достигли передового уровня технологического развития. Наличие гражданских, политических, социальных и правовых институтов обеспечивает поступательное, прогрессивное развитие общества, его относительную стабильность, самостоятельность индивида[147]. Если проанализировать такого рода определения, то они носят по своему смыслу социологический характер. Получается так, что общество модерн, общество классического индустриального капитализма, представленное в качестве целостной системы, просто «упаковано» в цивилизационную оболочку.

Такое понимание цивилизации занимало господствующее положение в социальных науках на протяжении долгого времени, вплоть до 70—80-х годов прошлого века. Оно существовало не только как работающее социологическое понятие, но и как модель общественного устройства для подражания и реализации его в жизнь в незападных странах. Европейское понимание цивилизации составило основу модернизационной модели догоняющего развития. Странам, освободившимся от колониального господства, была навязана в 50—60-е годы XX века модель общества, на которую они должны были равняться в своих стремлениях преодолеть в процессе догоняющего развития свою отсталость.

До сих пор продолжаются бурные споры относительно природы самой цивилизации. В.М. Межуев обращает внимание на неясность сложившейся здесь ситуации: «Что имеется в виду под “цивилизацией как таковой” – общее понятие цивилизации или понятие общей (универсальной) цивилизации? Происходит некая недостаточно обоснованная подмена, когда общее представление о том, что обозначает собой термин цивилизация, выдается за описание существования в самой действительности, по крайней мере, в отдаленной перспективе универсальной цивилизации. Всё это не может не вызывать серьезных возражений»[148].

В частности, понятие общей или универсальной цивилизации пытаются использовать в качестве эталона при рассмотрении состояния и перспектив развития российской цивилизации. Известно, что европейское понимание цивилизации XIX века имело в качестве дополнения и своей оборотной стороной понятие варварства. Неэффективность объяснительных возможностей европейской модели «цивилизация – варварство» рождает в ответ в общественном сознании идею множественности цивилизаций, когда каждая из цивилизаций сама решает, что она подразумевает под варварством и какими способами она преодолевает его. Идея множественности получает свое оформление в культурологической теории цивилизации. Её автором стал русский ученый Н.Я. Данилевский, который утверждал, что в мире имеется целый ряд обособленных культурно-исторических типов исторической жизни человечества или самобытных цивилизаций. Европейский культурно-исторический тип – только один из них. В основе каждого культурно-исторического типа лежит, говоря современным языком, своя культурная матрица, свой культурный код развития[149]. На унификацию общественной жизни через принуждение к реализации проекта модерн последовал ответ в виде провозглашения самобытности локальных цивилизаций и отсутствия исторического единства между ними.

После провала догоняющей модели модернизации культурологическая теория цивилизаций в последней трети XX века получила большое признание во всем мире. Но принципиальное различие между западной цивилизацией и незападными цивилизациями в связи с господством, западного, либерального дискурса осталось в ней не раскрытым в должной мере[150]. Экономическое отставание и зависимость незападных государств от Запада, несомненно, имеет место, но все культуры признаются равноценными с точки зрения их значимости для существования человечества. Суть проблемы состоит в различии способов их существования.

С философской точки зрения незападная цивилизация представляет собой в развитом, сложившемся состоянии особый сплав целого ряда составляющих её «элементов». Этот сплав можно трактовать, с нашей точки зрения, как органическое неразрывное единство-природной среды – народа как ряда этносов (суперэтноса) – органов государственной власти – культуры. Это единство впервые было осмыслено евразийцами. Основатель евразийства П.Н. Савицкий отмечал, что «Россия – Евразия есть “месторазвитие”, “единое целое”, “географический индивидуум” – одновременно географический, этнический, хозяйственный, исторический и т.д. и т.п. ландшафт. … Причем “месторазвитие” (согласно сказанному выше) нужно понимать как категорию синтетическую, как понятие, обнимающее одновременно и социально-историческую среду, и занятую ею территорию»[151]. «Месторазвитие» указывает на неразрывное единство социума и природного ареала.

В 80-е годы прошлого века была сделана попытка доказать, что цивилизация включает в себя не только всю социальную реальность, достижения материальной и духовной культуры, но и систему взаимодействия общества с природой, биологические факторы человеческого бытия. Однако эта точка зрения не получила положительной оценки, хотя эвристически очень интересна и оригинальна[152]. Но сегодня вполне можно утверждать, что содержание понятия цивилизации не ограничивается социально-исторической средой, общественными институтами, культурой в широком смысле слова. Оно включает в себя и территорию, тот природный ареал, в котором она живет и развивается и который определяет направленность, канал исторической эволюции цивилизации, а, следовательно, её особое место во всемирно-историческом процессе.

Американский ученый Э. Сервис показал, что государство выступает составной частью цивилизации, и его точка зрения имеет многочисленных сторонников[153]. В своем развитом состоянии государство-цивилизация приобретает в разные исторические эпохи примерно один вид, она становится централизованной (бюрократической) империи. Так можно говорить, к примеру, о Российской империи. Она есть государство-цивилизация, как и персидская империя, китайская, османская, византийская и другие империи. Самодостаточность, принципиальная возможность автохтонного существования – отличительная черта сложившегося в добуржуазную эпоху любого государства-цивилизации.

К. Маркс, исследуя специфику древних и средневековых стран Востока, пришел к выводу, что государство на Востоке есть социальное образование, в котором власть основана на личных, непосредственных отношениях между людьми, сами по себе они имеют социальный характер, а не естественный, природный[154]. Эти личные связи, отношения непосредственного господства и подчинения определяют не только властно-управленческую структуру общества сверху-донизу, но и сам тип довещной, т.е. личной формы социальности. Других связей, кроме личных связей и отношений, общества такого рода не знают. Известно противопоставление Марксом отношений непосредственного господства и подчинения и вещного характера отношений, оно указывает на важность исторического подхода для правильного понимания их субординации. Индивиды не могут подчинить себе свои собственные общественные связи и отношения, пока они их не создали. Это суждение кажется очевидностью, но сегодня при навязывании незападным странам либеральной модели, как оптимальной модели политического устройства, оно нередко преднамеренно игнорируется.

Вторая отличительная черта цивилизаций Востока состоит в особом типе отношений общинника (крестьянина) с природой. Экономическую основу древних и средневековых цивилизаций составляет аграрное хозяйство, они еще не смогли в силу своей неразвитости разорвать «пуповину», связывающую напрямую человека с природой. К. Маркс пишет, что член любой общины «существует двояко: и субъективно в качестве самого себя и объективно – в этих природных, неорганических условиях своего существования», которые, «образуют, так сказать, лишь его удлиненное тело»[155]. Важно увидеть здесь все последствия, проистекающие из существования такой неразрывной сращенности общинника (крестьянина) с землей, для понимания специфики аграрного общества, докапиталистических цивилизаций в целом.

Интересно, что примерно с таких же позиций рассматривает этнос Л.Н. Гумилев. В своей работе «Этногенез и биосфера Земли» Л.Н. Гумилев пишет о том, что «этнос – не просто скопище людей, теми или иными чертами похожих друг на друга, а система различных по вкусам и способностям личностей, продуктов их деятельности, традиций, вмещающей географической среды и т.д.... Мы имеем право рассматривать этнос как систему социальных и природных единиц с присущими им элементами»[156]. Л.Н. Гумилев приводит пример семьи, принадлежащей некоторому этносу и живущей в одном доме. Элементы системы: члены семьи и предметы их обихода, в том числе, муж, жена, теща, сын, дочь, дом, колодец, кошка. Проблема устойчивости этой системы заключается не в самом наборе, количестве социальных и природных элементов, а в некоторой совокупности связей между ними, которая и делает семью жизнеспособной. Это означает, подчеркивает Л.Н. Гумилев, что реально существующим и действующим фактором системы являются не предметы, а связи, хотя они не имеют ни массы, ни заряда, ни температуры.

Переход от средневекового общества к капитализму возможен при осуществлении разрыва сращенности между общинником и землей, как неорганическим продолжением его собственного тела. Использование общинником орудий сельского труда не изменяет и не отменяет этой сращенности, подобно тому, как причесывание волос не отменяет естественного нахождения их на голове человека.

Но есть и другой вид сращенности, который также характеризует незападную цивилизацию. Это сращенность государства (государственной власти) и собственности (экономической деятельности). Два вида сращенности неразрывно связаны между собой, которые не могут существовать один без другого. Преодоление сращенности в принципе возможно, но это большой многовековой процесс, и для постепенного ее преодоления должны сложиться в ходе исторического развития определенные условия.

Западная цивилизация, возникающая первоначально на части европейской территории, по мере того, как в этом регионе складываются раннекапиталистические отношения, представляет собой исторический новый, социологический тип общества, которому органически присущ принципиально иной и более высокий тип связей и отношений между людьми. На смену отношениям непосредственного господства и подчинения приходят отношения между людьми, которые носят опосредствованный характер, поскольку они теперь опосредствуются быстро растущим и проникающим во все стороны жизни людей миром вещей-товаров. Общество все более рационализируется, что приводит к возникновению социальных наук и, в первую очередь, политэкономии, затем социологии и политической науки. Такой радикальный прорыв на новую ступень истории смог произойти по той причине, что в ходе своего становления западной цивилизации удалось поместить каким-то образом между собой и природой мир машин, мир техники, промышленное производство потребительских и всех иных товаров. Для общества модерн характерны общественные отношения в их вещной оболочке. Законы, по которым они складываются и развиваются, в рамках буржуазного сознания, интерпретируются как неизменные, естественные законы, присущие обществу как таковому. И по-другому не может быть, ибо стремление к экономической выгоде есть ведущая доминанта буржуазного сознания с начала его возникновения и по сегодняшний день. Здесь не должно быть никаких иллюзий. Отсюда и возникает известное критическое суждение К. Маркса[157], высказанное им ещё в 40-е годы XIX века, о провозглашении буржуазными экономистами конца истории задолго до того, как его в конце 80-х годов прошлого века повторил американский политолог Ф. Фукуяма[158] в своей растиражированной по всему свету статье «Конец истории?»

Главная отличительная черта западной цивилизации состоит в том, что это единственная цивилизация, которой удалось разорвать оба вида сращенности – как между крестьянином-общинником, крестьянской общиной, в целом, и землей, так и между государственной централизованной властью и собственностью на орудия и средства производства, в том числе и на землю.

Западная цивилизация не является самодостаточной, и условием её существования становится изначально агрессивное отношение к окружающему миру. Прежде всего, из-за отсутствия, с одной стороны, сельскохозяйственных, сырьевых, энергетических ресурсов, необходимых для развития индустриального производства и жизни людей, так и рынков сбыта производимой продукции. Агрессивность есть онтологическое свойство самой цивилизации, присущее ей как таковой. Всё остальное, вплоть до колониальных войн и тайных организаций, способствующих установлению господства над другими странами, их сырьевыми ресурсами и рынками, есть вторичное производное от ведущей доминанты – безусловной непрерывности производственного процесса, которая и обуславливает получение экономической выгоды в результате реализации товарной продукции.

Известный культуролог Г.Д. Гачев в своей книге «Национальные образы мира. Америка в сравнении с Россией и Славянством» (М., 1997) пишет о том, что для Америки инстанция природы «есть чисто неорганический бездуховный объект завоевания и труда: не Матерь и не материя даже, но материал – сырье труду в переработку»[159]. Он называет американскую цивилизацию «ургийной» (деятельностно-перерабатывающей) цивилизацией. Она не выросла из природы, а как бы спустилась с небес на чужую землю. Романо-германская цивилизация как часть западной цивилизации совершала свой отрыв от природы мучительно и долго, не столь стремительно, как это произошло в США, в англосаксонской части западной цивилизации, но пришла примерно к тем же результатам.

Китай, Россия, Иран, Персия, другие государства-цивилизации и сегодня далеки по своему устройству от цивилизации западного типа. Использовать методологию анализа западной цивилизации для анализа этих государств-цивилизаций – это ненадежный и опасный путь, ведущий к ошибочным выводам в теории и на практике. Вся история последних столетий свидетельствуют о том, что происходило и происходит всё более тесное взаимодействие этих двух типов цивилизаций, но это не меняет их сущностной специфики. И чем дальше сегодня развивается мир, тем более очевидным становится факт сохранения ими своей специфики при всей очевидности многообразных изменений, происходящих в них.

Как свидетельствует современная история, никакая из этих цивилизаций не стала капиталистической страной европейского типа, тем более принадлежащей к ядру капиталистической экономики как мировой системы. Нынешняя модель капитализма испытывает глубочайший системный кризис, поскольку его развитие достигло пределов, как с точки зрения дальнейшего расширения масштабов получения сырья, энергоресурсов, так и рынка сбыта готовой продукции, не затрагивая здесь ряд других не менее важных аспектов. На развилке современной истории складываются различные тенденции дальнейшего развития человечества. Выбор будет зависеть от того, как сможет незападный мир, в нашем случае Россия, выстроить свои отношения с Западом. В последнее время здесь возник целый ряд новых проблем, среди которых проблема информационной агрессии Запада является одной из ключевых.

Взаимодействие государств-цивилизаций есть исключительно сложное для теоретического анализа явление, поэтому рассмотрим здесь лишь некоторые самые общие вопросы с позиций теории управления. Совокупность хозяйственных, финансовых, торговых, политических и иных отношений составляет ту социальную среду, которая создается и поддерживается взаимодействующими между собой государствами-цивилизациями. Более сильное и более развитое государство имеет огромное преимущество перед менее развитым, поскольку обладает более мощными экономическими, финансовыми, военными ресурсами. И оно в состоянии создавать выгодную для себя асимметричность, направленность в этом взаимодействии. Другими словами, оно способно реально воздействовать на состояние более слабого государства.

Разнообразные достижения доминирующего государства-цивилизации проникают, распространяются в менее развитом государстве, которое одни достижения может принимать, а другие отвергать. Лишь в небольшой степени этот процесс носит спонтанный характер, в основном он и ранее, и, тем более, сегодня является изначально целенаправленным и контролируемым. То государство, которое фактически управляет параметрами социальной среды взаимодействия, по сути, начинает приобретать черты субъекта управления жизнью более слабого государства, особенно активно оно пытается влиять на направление и параметры процесса его развития, пытается его затормозить или направить на ложный путь. Преследуемые цели, в конечном счете, обуславливаются жизненно важными для доминирующего государства-цивилизации интересами.

Конечно, возможно, что это направленное воздействие будет иметь положительный характер. Но мировая история показывает, что взаимовыгодное и равноправное сотрудничество неравных по уровню экономического и военного развития государств возможно, когда цели экономической, материальной выгоды не являются доминирующими, когда существуют иные, более высокие основания для такого сотрудничества. Модель диалога и равноправного сотрудничества и модель доминирования сильного над слабым – это принципиально разные модели взаимодействия.

Власть более слабого государства при негативном для него значении параметров внешней социальной среды вынуждена искать адекватные способы и формы реагирования, менять свои функции или даже саму государственную, властно-управленческую структуру. Оно способно до определенного предела противостоять неблагоприятным воздействиям, идущим на общество извне, активно отвечать на них, добиваться общего баланса отношений в свою пользу. Если внешние факторы поддаются позитивному изменению лишь в незначительной степени, то у власти более слабого государства имеется довольно ограниченный набор вариантов поведения в такой ситуации.

Поскольку все незападные государства-цивилизации по своей природе в значительной мере автохтонны, самодостаточны, то они могут длительное время успешно существовать и в какой-то степени развиваться в занимаемом ими природном ареале. При принятии решения резко ограничить внешние связи, закрыться, такое государство может долго существовать в новых неблагоприятных внешних условиях. Но если длительные и направленные изменения параметров внешней социальной среды будут приобретать все более неблагоприятный характер, другими словами, если государство не может создать реальные механизмы контроля над внешними факторами, тогда возникающая ситуация ведет к нарастанию явлений застоя, скрытых, до известного момента, глубоких, системных противоречий, к постепенной деградации общественной жизни и, в конечном результате, к общенациональной катастрофе. Конечно, у достаточно сильного государства в отличие от слабого есть абстрактные возможности ее избежать. Но для этого абсолютно необходимо, чтобы власть и общество в целом ясно представляли себе, куда, в каком направлении может и должна двигаться страна, чтобы тенденциям разрушения и деградации они могли жестко противопоставить разумную и реалистичную программу выживания государства, сохранения и даже выборочного развития наиболее значимых сторон общественной жизнедеятельности. (Обычно это военная промышленность.) К сожалению, история показывает, в том числе и нашей страны, что осознание грозящей исторической катастрофы наступает, как правило, post factum. А до этого момента мрачные прогнозы и предчувствия остаются уделом наиболее проницательных мыслителей и политических противников существующей в стране власти.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.