§ 4. Центральная проблематика: патологический опыт и априоризм

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

§ 4. Центральная проблематика: патологический опыт и априоризм

Основной проблемой метаонического пространства феноменологической психиатрии и экзистенциального анализа является проблема патологического опыта. Само ее конституирование, выделение ее как основополагающей отражает онтологически-онтическую направленность традиции. Проблема патологического опыта служит пунктом схождения двух проблемных линий: с одной стороны, онтологических по своей сути вопросов о способах трансформации существования, априорных структурах бытия, основных его конституэнтах, наконец, о самом бытии как таковом, а с другой стороны, онтических вопросов о сущности и структуре патологии, вариантах патологических трансформаций, переживаниях психически больного человека. Эта метаонтическая проблематизация с основополагающей для нее проблемой опыта станет, как отмечалось выше, исходным моментом историко-философского влияния феноменологической психиатрии и экзистенциального анализа.

О чем же идет речь, когда мы говорим о патологическом опыте? Справедливости ради необходимо отметить, что само понятие опыта как таковое встречается в работах феноменологических психиатров и экзистенциальных аналитиков крайне редко. Но тем не менее все они, словно в унисон, говорят об одних и тех же вещах.

Уже Ясперс, стремясь найти наиболее адекватный подход к психически больному человеку и предлагая в качестве такового понимание, говорит о субъективных переживаниях, об упорядоченной бесконечности нередуцируемых душевных качеств. В более поздней редакции своей «Общей психопатологии» он ведет речь уже об аномальных феноменах человеческого существования и относит к ним как осознание объективной действительности и собственного тела, так и переживание пространства и времени, осознание реальности и «я». Эти же феномены впоследствии описывают его коллеги.

Гебзаттель направляет свой интерес на мир, в котором живет психически больной человек. Способ существования, которым формируется специфический мир бытия и жизнь больного, а также сама болезнь выстраиваются, на его взгляд, вокруг единого вектора «человек – мир». Именно здесь мы видим отмечаемые Гебзаттелем изменения становления и темпоральности. Особую роль при этом играет исследование физиогномии мира и его ничтожения, предстающих в какой-то мере как гипер-позитивный и гипер-негативный полюс существования больного.

В центре внимания Минковски – проживаемая, живая реальность больного, т. е. сама жизнь и определяющие ее конституэнты: темпоральность, пространственность, личный порыв. Изменяясь и взаимодействуя друг с другом, они создают различные миры со светлым или темным пространством, стремительным, замедленным или разорванным на фрагменты временем, близкой или далекой дистанцией. В этой реальности и живет больной, и именно ее он проживает.

Вектор «человек – мир» является основополагающим и в работах Штрауса с его исследованиями жизненного мира и непосредственного опыта ощущений. Возможно, именно поэтому он направляет свое внимание не на темпоральность, как большинство представителей феноменологической психиатрии и экзистенциального анализа, а на пространственность. Опытная реальность, ее переживание, сенсорный опыт – вот, что стоит в центре его исследований. В феноменологической психиатрии Штраус – единственный, кто обозначает предмет своего исследования как «опыт» как таковой.

Бинсвангер уже в своем раннем реферате о феноменологии, обозначая особенно актуальные для психиатрии исследования, говорит об изучении переживания больными реального мира, а также отношения этих переживаний к самой реальности. Следуя за фундаментальной онтологией Хайдеггера и переосмысливая ее, он начинает говорить о шизофренических, маниакальных, депрессивных модусах бытия-в-мире и стоящей за ними специфической структуре Dasein, априорно-экзистенциальных структурах. Но особое значение в свете описываемого пространства опыта играет его последняя работа, где он отграничивает опыт от существования, определяя его как естественный опыт, дорефлексивную непосредственную последовательную связность и стремясь выявить его структуру.

Практически у всех представителей феноменологической психиатрии и экзистенциального анализа опыт понимается в смысле, обозначенном Л. Бинсвангером как непосредственное взаимодействие и связность с миром, а также проживание этого взаимодействия человеком. Стоящую за такой трактовкой ориентацию можно определить как феноменологический эмпиризм, где основным предметом исследования выступает непосредственный опыт взаимодействия с реальностью. Кроме того, отправным моментом развития феноменологической психиатрии и экзистенциального анализа явилось изначальное отождествление опыта сознания и проживаемого опыта, именно поэтому концепты Гуссерля были так легко приспособлены к клинике, оставалось лишь несколько изменить их направленность.

Рассмотрение психического заболевания как опыта приводит к необходимости привлечения нескольких концептов, которые, явно или неявно, используют феноменологические психиатры и экзистенциальные аналитики. Основными из них являются: смысл, стиль, структура и a priori.

Смысл (как сущность и содержание) патологического опыта. В отношении этого момента важнейшим является вопрос: бывает ли смысл опыта патологическим? Если мы признаем, что в патологии изменяется смысл опыта, то мы вынуждены будем признать, что использование феноменологии Гуссерля и фундаментальной онтологии Хайдеггера в феноменологической психиатрии и экзистенциальном анализе совершенно неоправданно, как и использование любой философской теории в психиатрии, поскольку постулирование изменения смысла приводит к разрыву и к необходимости построения принципиально иной философской теории.

Если понимать опыт как непосредственную живую связь с миром, то сущностью, содержанием опыта и будет эта проживаемая человеком связность, которая, разумеется, патологической быть не может. Патологическими могут быть формы этого проживания, формы самой связности, но не связность как таковая, поэтому здесь скорее уместен вопрос не о смысле, а о стиле. Единство смысла является основанием для утверждения за психически больным человеком статуса человека и для признания лишь его относительной инаковости.

Стиль патологического опыта представляет формы артикуляции смысла. Этот стиль опыта в феноменологическом анализе патологии является приоритетным. И феноменологическая психиатрия, и экзистенциальный анализ стремятся прояснить способ переживания, разделения, акцентирования – характер того невидимого упорядочивания, который отмечает опыт патологии. Стиль тогда предстает как способ реализации существования, способ связности с миром, совокупность приемов взаимодействия с ним.

Стиль опыта очерчивает характер патологии, поэтому, по сути, как понятие соотносится с понятием модуса существования. Говоря об определенном модусе бытия-в-мире, и феноменологические психиатры, и экзистенциальные аналитики говорят о стиле опыта. Вариации этого стиля задают различия существования: маниакальный стиль опыта отличается от депрессивного, шизофренический от обсессивного и т. д. Но здесь необходимо отметить, что вопрос стиля ставится экзистенциально-феноменологической психиатрией как бы на двух уровнях: во-первых, как вопрос о возможности единого стиля патологического опыта, отличающего его от нормального, во-вторых, как вопрос вариативности внутри патологического стиля.

Опорным пунктом как экзистенциально-феноменологической психиатрии, так и всей философской психиатрии XX в. является признание того факта, что смысл патологического опыта, существования, патологической реальности, патологического мира, языка, мышления, настроения не могут быть патологическими. Патологическим здесь является стиль, и внимание исследователей направлено на эти патологические формы артикуляции смысла. Этот нюанс в смысле и стиле очень важен, поскольку задает особенности и противоречия теории a priori патологического.

Что же конституирует в феноменологической психиатрии и экзистенциальном анализе эти вариации стиля, т. е. чем отличается патологический стиль от нормального, а маниакальный, депрессивный, обсессивный, шизофренический стили – между собой? Обобщая все уже рассмотренные мною клинически-феноменологические описания, можно сказать, что характеристиками маниакального стиля являются лабильность, высокий темп, поверхностность, близость и слияние, разрушение границ, депрессивного – низкий темп, ригидность, замедленность, ложная глубина и разделение, возникновение непреодолимых барьеров и т. д.

Структура опыта – совокупность составляющих опыт элементов. В феноменологической психиатрии и экзистенциальном анализе варьируется в зависимости от опорной философской теории, задающей, по сути, характеристики смысла опыта. В феноменологической психиатрии эту структуру составляют темпоральность и пространственность, к которым иногда (как у Минковски) добавляется событийность, или контакт с реальностью, в экзистенциальном анализе: для Бинсвангера – темпоральность и пространственность, а для Босса – еще и телесность, событийность, настроенность, историчность и смертность, т. е. все указанные Хайдеггером экзистенциалы. Однако выбор именно этих элементов часто обусловлен и личными приоритетами.

Элементы структуры и их взаимосвязь в той или иной патологии несут отпечаток патологического стиля – маниакального или депрессивного, шизофренического или обсессивного. Так, при маниакальном стиле течение времени ускоряется, оно становится совокупностью ничего не значащих моментов, пространство необозримо расширяется, сияет яркими красками, контакты становятся поверхностными и стремительными, границы тела и вещей размываются. Это и есть структура маниакального опыта.

A priori опыта. Вместе с самим исследованием патологического опыта, понятие экзистенциально-априорных структур является своеобразной визитной карточкой экзистенциально-феноменологической психиатрии. Здесь необходимо отметить, что до Бинсвангера понятие «a priori» как таковое остается неартикулированным, поэтому, говоря об a priori как в феноменологической психиатрии, так и в экзистенциальном анализе, всегда рассматривают либо Бинсвангеровы a priori, либо a priori патологического опыта исходя из более поздней Бинсвангеровой трактовки.

Для того чтобы сама проблема априорных структур возникла, чтобы была актуализирована эта тема, как раз и было необходимо свести в едином пространстве онтологию и онтику так, чтобы конституировалось пространство метаонтики, поскольку это понятие предполагает как онтическую, так и онтологическую соотнесенность.

Принципиально важным является вопрос о том, где «располагаются» a priori патологического опыта: в рамках самого этого опыта или за его пределами? Ответ на него связан с определением одного из наиболее сильных историко-философских влияний – приоритета феноменологии или кантианства. И здесь важно подчеркнуть, что проблема априоризма для экзистенциально-феноменологической традиции является одной из самых сложных, поэтому мы наметим некоторые ее характеристики.

Прежде всего, необходимо отметить, что для феноменологической психиатрии и для экзистенциального анализа ответы на этот вопрос будут различными.

Отождествление опыта сознания с проживаемым опытом, характерное для феноменологической психиатрии, привело к наследованию особенностей Гуссерлева априоризма. Гуссерль за границы опыта в этом вопросе не выходит[1344]. Эта стратегия феноменологического исследования – раскрытие опыта сознания на основании внутреннего опыта – находит свое последовательное выражение в традиции феноменологической психиатрии в двух аспектах. Во-первых, феноменологическая психиатрия как диалогическая практика взаимодействия «человек-человек» раскрывает патологический опыт на основании и в рамках опыта психиатра. В отличие от Гуссерлевой феноменологии, это не интер-, а интрасубъективная стратегия: опыт больного всегда явлен как опыт его переживания психиатром. И именно здесь, в этом интрасубъективном пространстве используются все стратегии и процедуры «классической» феноменологии: феноменологическая редукция, феноменологическое описание и т. д. Во-вторых, корни самого патологического опыта и его специфика отыскиваются не за его пределами, а в нем самом – в рамках опыта темпоральности и пространственности.

Примечательно, что в феноменологической психиатрии не формируется даже характерный для такой стратегии концепт предопыта. Совершив феноменологическую редукцию, исследователь-психиатр видит сам опыт, само проживание, сами ощущения, и все это реализуется не «в», «исходя из» или «на основании» пространственности и темпоральности, но этот опыт и есть опыт пространственности и темпоральности. И именно его описывают феноменологические психиатры. Подобный априоризм не только наследуется от Гуссерля, он обусловливается еще и преобладанием в феноменологической психиатрии описательной стратегии. Ее представителей не интересует вопрос причины, вопрос этиологии, их задача – описать патологический опыт, они призывают обратиться к нему самому.

В экзистенциальном анализе все несколько иначе. Поскольку в нем единая традиция экзистенциально-феноменологической психиатрии начинает осознавать себя как проект и формируется как школа, поскольку именно в нем вызревает и осмысляется метаонтическое пространство, вопрос априоризма находит свое развитие. Для него также характерно стремление построить философскую этиологию психического заболевания, и поэтому на смену вопросу о причинности (напомним, «этиология» от греч. «причина») приходит вопрос априоризма.

Появление экзистенциального анализа и его развитие в хайдеггерианский период Бинсвангером связано с отходом от опыта к существованию. Существование при этом – это наша реальная жизнь, события и факты биографии, жизнь-история, нить и проект которой у Бинсвангера начинают определять экзистенциально-априорные структуры существования. Это особенности структурирования темпоральности и пространственности, синтеза естественного опыта (опыта накопленных событий) и т. д. Они как бы стоят за существованием. Здесь уместно вспомнить, что Бинсвангер с большим почтением относился к Канту и неокантианству, и поэтому такая кантианская трактовка априоризма закономерна. За патологическим опытом в таком случае скрывается специфический модус существования, определенная структура бытия-в-мире. В основе такого понимания априоризма у Бинсвангера и лежит кантианское прочтение Хайдеггера, так называемая продуктивная ошибка, результатом которой и стало построение метаонтики.

Но Бинсвангер сам не избегает противоречий. Если посмотреть внимательнее, то окажется, что этот предопыт темпоральности и пространственности не возвышается над существованием, не предшествует ему онтологически. A priori конституируются опытом и одновременно конституируют опыт, и такая феноменологическая по своей направленности трактовка роднит экзистенциальный анализ с экзистенциальной феноменологией Мерло-Понти, с его концептом выражения, а также с идеями раннего Фуко и его понятием конституирующее-конституируемых исторических a priori. В экзистенциальном анализе, таким образом, акцентируется противоречивость концепции априоризма.

Прямым подтверждением последнего является развитие Dasein-анализа Босса и Хайдеггерова критика, которая в своей центральной направленности на метаонтику, по сути, захватывает и сам концепт экзистенциально-априорных структур. Босс и Хайдеггер в противоположность Бинсвангеру разрабатывают собственную теорию априоризма-этиологии, в центре которой – сужение открытости Dasein, нарушение ее просвечивающей природы. И здесь заметно возвращение к Гуссерлевым a priori: a priori Dasein располагаются в самом Dasein.

Теория априоризма оказывается в феноменологической психиатрии и экзистенциальном анализе насквозь пронизана противоречиями. Причиной тому философско-клинический статус этой традиции. Разработки теории априоризма требует здесь не философия, а клиника, элементарный вопрос об этиологии, ведь медицина без этиологии и генезиса невозможна. Она требует и своеобразной этиологической цепи от причины к следствию, и поэтому философ, погруженный в эту систему, словно заложник, несмотря на благие цели – на проект деструкции оснований, – вынужден мыслить именно так, а не иначе.

Как показывает анализ, центральная проблематика феноменологической психиатрии и экзистенциального анализа – проблема патологического опыта – органично отражает философско-клинический статус этих направлений. И поэтому через ее дальнейшее изучение возможно раскрытие частных аспектов и других противоречий исследуемой традиции.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.