Дети снегов в «Океане мудрости»
Дети снегов в «Океане мудрости»
Журнал «Вокруг света»
Сентябрь, 2005
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/192173_6_i_027.jpg)
Когда сентябрьским вечером 1938 года в небольшой крестьянский дом на окраине восточнотибетской деревни Тактсер постучали и попросились переночевать несколько монахов, ни хозяева этого дома, ни сами монахи, пришедшие искать нового Великого Учителя, не могли вообразить будущей удивительной судьбы трехлетнего мальчика, жившего в этом доме. Тем более никто не мог предвидеть, как его действия и мнения изменят жизнь сотен тысяч людей, заставив их удалиться за ним в изгнание.
Тэньцзин Гьятсо, четырнадцатый Далай Лама (в переводе — «Океан мудрости»), успел побывать и простым учеником-монахом, и абсолютным монархом, и одним из руководителей Тибетского автономного района в составе КНР, и беженцем-«сепаратистом», объявленным китайскими властями вне закона. Он стал первым из высших буддистских иерархов, объездившим весь мир, и прожил практически полстолетия не в священной Лхасе, где ему полагалось бы пребывать, а в городе Дхармсале, любезно подаренном знаменитому политэмигранту Джавахарлалом Неру. В настоящий момент Его Святейшество остается непререкаемым авторитетом для своих соотечественников по обе стороны границы.
Услышав слово «Тибет», большинство из нас представляет заснеженные вершины, стада диких яков, картины Рериха — в общем, страну, где как бы нет людей. Между тем они там есть. Численность тибетского этноса, древнего и вполне своеобразного, составляет ныне более 6 миллионов человек. Не так много, как можно было бы ожидать по сравнению с соседями — китайцами и индусами. Дело в том, что среди тибетцев очень высок процент монахов. Кстати, такая склонность к уходу от мира за долгое историческое время не могла не привести к еще одному ключевому следствию — к теократическому устройству государства. Огромная горная страна, словно гигантский Ватикан, склонилась перед безоговорочным авторитетом духовного владыки, веруя, как и все буддисты, в его бессмертие. Точнее — в цепочку реинкарнаций, которая не прервется до тех пор, пока все человечество не станет праведным.
Так, в добровольной и идиллической изоляции от «безумного мира» тибетцы умудрились дожить до середины ХХ века в молитвах и медитациях (формально их земли входили какое-то время в состав Поднебесной империи, но только формально). Сам Далай Лама в книге мемуаров пишет, что его соотечественники едва ли заметили Вторую мировую войну. Однако агрессивная цивилизация вместе с бойцами маоистской Народной армии, которых чуть позже сменили хунвэйбины печально известной «культурной революции», добралась и до Тибета. Архаическая теократия в одночасье сменилась ужасами обыкновенного тоталитаризма. Запылали монастыри, захрустели кости их обитателей. Школьное обучение на тибетском языке прекратилось. Молиться запрещалось…
Вряд ли общество, охваченное упорным стремлением к нирване, толком понимало, что с ним происходит и чего хотят пришельцы с востока. Но того, что они видели и слышали, оказалось достаточно. Вскоре кончилось терпение и у самого молодого Океана Мудрости, ранее пытавшегося договориться с китайцами и даже гостившего у Великого кормчего в Пекине. Инкогнито он покинул дворец Потала и через несколько недель благополучно добрался до Индии. С ним тогда ушли несколько десятков человек. Случилось это в 1959 году. С тех самых пор, если верить официальной статистике кашага — правительства Его Святейшества в изгнании, — границу ежегодно нелегально пересекают в среднем 7 000 тибетцев. Еще большее число попадает в руки китайцев и отправляется в тюрьму города Шигадзе к западу от Лхасы. Остроумные коммунисты, зная о существовании в Дхармсале организации под названием Центр приема беженцев, назвали свой застенок Новым центром приема...
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/192173_6_i_028.jpg)
«Наука убегать»
Дорога в Байлакуп. Дремучие джунгли сменяются рисовыми полями, колышущимися под легким бризом. На обочине — жуткого вида лачуги с вывесками вроде Best Hotel и тут же загородные виллы, издали похожие на Тадж-Махал. Все это штат Карнатака в южной Индии. Однако, если не знать этого и судить только по пейзажу за окном автобуса, может показаться, что ты пересек государственную границу: индийские знамена с колесом закона посредине куда-то подевались, и их место заняли разноцветные тибетские. Транспаранты вдоль дороги сменили шрифт с крючкообразного хинди и каннада на «паутинку» тибетского. Если прочесть английский перевод, то получится: «Добро пожаловать, Далай Лама!». Некогда маленькая деревушка выросла за последние полвека в несколько раз, чтобы приютить тысячи беженцев из далекой холодной страны. Точнее, сами беженцы «вырастили» ее силой веры и упорством рук.
Тибетцы опровергли утверждение Дантона, будто нельзя унести родину на подошвах своих башмаков. Им удалось воссоздать ее очень близко к оригиналу. Величественные монастыри-крепости в самом Тибете давно разрушены, а здесь они стоят, и в них хранятся спасенные священные реликвии. Воскуряются благовония, не стихает звон молитвенных кругов-барабанов. А в глазах стариков, чьи пальцы безустанно перебирают четки, — свет утраченного отечества. До наших дней дожили не многие из тех, кто проложил путь «отступления» из заснеженных Гималаев.
С тех пор печальная тибетская «наука убегать» достигла высшей степени отточенности. Тем, кому надо уйти, известны адреса надежных проводников в самом Тибете и в Непале. Сборы в дорогу недолги: с собой не берут ничего, кроме еды и теплой одежды. Решиться на это, наверное, трудно. И еще трудней покидать дома и родных, не зная, доведется ли вернуться, но перевешивают более существенные мотивы. Детей отсылают в надежде дать им лучшее образование на родном языке, а монахи и им сочувствующие ищут возможности свободно исповедовать буддизм. Но, пожалуй, главный и общий для всех мотив — стремление быть ближе к Далай Ламе.
Молодой монах по имени Джамьянг, до того как оказался за рубежом, сначала отсидел несколько лет в тюрьме за найденную при обыске фотографию Учителя. Но это пустяки. Главное — он свободен и может припасть к Океану Мудрости. Более того, уже удалось получить временный документ на право легального пребывания в Индии. А все потому, что «Далай Лама заботится о каждом из своих детей».
«Вижу, вы все еще живы»
И это правда. Его Святейшество не позволяет забыть о своих подопечных международным благотворительным организациям, ходатайствует за них перед властями разных стран. Когда стало ясно, что всех беженцев одна Дхармсала не вместит (точнее, даже один Маклеод-гандж, то есть верхняя часть города, нижняя остается за индийцами), Далай Лама вновь отправился в Дели — просить премьер-министра о содействии в расселении. Неру разослал соответствующие телеграммы губернаторам всех штатов. Не прошло и года, как субконтинент запестрел тибетскими колониями, как звездное небо в ясную погоду.
Иное дело, что не всем повезло одинаково. Если в Маклеод-гандже, лежащем лишь в нескольких сотнях километров от Тибета, климат благоприятствует организму горцев, то в том же Байлакупе дело обстоит иначе. Когда первые пятьсот человек приехали на новое место жительства, они не увидели там ничего, кроме бесконечного сплетения лиан, и не ощутили ничего, кроме адской жары, которая никогда не кончается.
Ну да что поделаешь? Неважно, кто кем был раньше: монахи и крестьяне, ученые и поэты с утра пораньше выходили в поле или на стройплощадку — плечом к плечу. За скудную и непривычную еду нанимались к местным крестьянам батраками или прислугой. Многие погибли: от тропических болезней, от несчастных случаев при расчистке леса.
Пришлось прибегнуть к крайней мере: снять печати с чудотворных тханок-таблиц, изображающих будд. Их — вместе с древним текстом «Гухьясамаджа-тантры», маской Каларупы, Защитника Учения, жезлом, увенчанным черепом, и другими магическими предметами — из маоистского Китая тайно вывезли 150 монахов знаменитого монастыря Гьюдмеда. По буддистским поверьям именно тханки приносят удачу и оберегают здоровье, так что Далай Лама счел необходимым использовать их в Карнатаке.
И подействовало. А может быть, просто окружающей среде надоело сопротивляться. Во всяком случае, уже через год после священнодействия Океан Мудрости, посетив Байлакуп, встретил там людей, которые еще недавно говорили ему, что община вымрет через месяц. Они находились в здравии и хорошем расположении духа. «Вижу, вы все еще живы», — с доброй иронией сказал тогда он.
Тибет открывает душу
Сейчас в равнинных поселениях Индии, их называют обычно «кварталами», живет больше ста тысяч тибетцев. Селятся так же, как дома, тесно, но всегда четко размежевывая границы частных «владений». Получается своеобразный улей. Над каждым домом, да и просто на фонарях — «кони ветров», молитвенные флаги, призывающие блага на головы обитателей.
На средства японских и тайваньских единоверцев здесь воссозданы все основные храмы, существовавшие в Тибете, в том числе особо почитаемый Золотой, — поглядеть на него теперь съезжаются не только паломники, но и туристы со всей страны.
В новых условиях поневоле приходится интенсивно общаться с представителями разных этносов, что вообще-то тибетцам несвойственно. Многие поколения их пращуров провели жизнь в полной изоляции, не ведая, что существуют на свете, например, Турция или Россия. Обычно открытые и дружелюбные по характеру, эти горцы традиционно чурались чужаков — из суеверия, страха, что те похитят сокровища буддистской мудрости. В прошлые века иностранные друзья вроде Николая Рериха были для подданных Далай Ламы экзотикой.
Теперь же все перевернулось с ног на голову. Смешно держать душевную границу на замке, когда сам находишься за границей. Новому поколению пришлось резко менять модель поведения, открывать посетителям дома и сердца, привлекать их к всевозможным сугубо внутренним тибетским делам: Индия пестрит плакатами с призывом освободить «самого юного в мире политзаключенного», маленького Панчен Ламу, которого власти КНР держат под замком, рекламой тибетских продуктов, товаров, гостиниц.
Та же Дхармсала, которую посетили корреспонденты «Вокруг света», полна европейских лиц, и звучит здесь не меньше наречий, чем на площади Святого Петра в Риме. Работают специальные книжные лавки для туристов, где в отделе иностранной литературы можно приобрести «Мастера и Маргариту» на чешском языке или роман Марининой на русском. Из-под пера Его Святейшества постоянно выходят англоязычные автобиографии, философские трактаты, брошюры и прокламации. Невозможно пройти по узкой улочке и ста метров, чтобы тебя раз десять не окликнули зазывалы, приглашая «зайти в Интернет», в ресторан, отведать национальное блюдо «момо», на вид и вкус мало чем отличающееся от среднеазиатских мантов. Правда, в отличие от районов, населенных индусами, здесь никто не хватает тебя за рукав, требуя милостыню. Тибетцы — народ гордый и не променяют свою репутацию на медный грош. Они любят, чтобы их любили.
Чаще всего им несложно завоевывать симпатии. От их деятельного дружелюбия сердца тают, как мороженое в летний день. На незнакомца они смотрят сначала по-детски настороженно, но стоит приветливо кивнуть, как медно-смуглые лица расцветают улыбками — «Таши делек!» (среднее между «Здравствуйте!» и «Мир вам!»).
«Мир внутри человека несет мир всем окружающим. Люди Тибета будут колодцем, из которого все народы почерпнут эту истину», — однажды сказал Далай Лама. И впрямь сотни лет сосредоточенной духовной практики целого народа не прошли даром: эти небогатые иммигранты так безмятежны, словно душевная гармония для них — врожденное качество.
В поездке нам приходилось говорить с представителями всех сословий и возрастов, но ни один из них не выказал и намека на агрессию или гнев, в том числе по отношению к китайцам. Впрочем, буддистам, вообще, запрещено сетовать на судьбу.
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/192173_6_i_029.jpg)
Будда тоже любит троицу
Их вера в возвращение на родину иррациональна, как иррациональна и всеобщая приверженность «милым далеким снегам». Даже те, кто никогда их не видел, а родился, вырос и обзавелся семьей уже в Индии, — страстно мечтают уехать на север. Одна учительница лет тридцати пяти в квартале Маджну-ка-Тилла, возле Дели, без тени улыбки рассказывала нам, как каждое утро, встав с постели, молится, чтобы небеса позволили ей хоть раз увидеть Лхасу. Потом она идет в школу и повторяет тот же ритуал уже с учениками.
Отчасти такое отношение объясняется тем, что тибетцы не утрачивают национальной идентичности. Не инкорпорируются в сосредоточенное на себе индийское общество. У всех, даже у внуков людей, пришедших с Далай Ламой, — специальные паспорта беженцев. Их ремесла — сугубо традиционны, и значительная часть взрослых мужчин, не «выбившихся» в образованные люди, проводят весь световой день в тесной каморке с голыми стенами и прямоугольной дырой вместо двери, где клепают, паяют и выпиливают все то, что можно купить и в тибетских сувенирных лавках Москвы, только многим дороже.
Подростки развлекаются тоже «по-тибетски» — настольной игрой, напоминающей советского «Чапаева», в которой надо «стрелять» шашками в шашки соперника, стараясь сбить их с доски. Предприниматели открывают фирмы — туристические, транспортные, ритуальные, — ориентированные исключительно на тибетского потребителя, и дают им соответствующие имена: «Потала», «Лхаса», «Норбулингка». Наконец, многие живут тем, что обслуживают неослабевающий поток беженцев: работают квартальными начальниками, специальными представителями Его Святейшества, чиновниками министерств. Сохраняют беженцы и родной язык: на нем говорят, преподают в школах и даже университетах. Самый авторитетный из них — Высшая школа в Дхармсале. Однако главный для тибетцев «повод» оставаться тибетцами — все же религия. Она касается каждого, какой бы образ жизни он ни вел.
Утро начинается с воздаяния почестей Будде. Сначала изображению Шакьямуни и портрету Далай Ламы преподносятся вода, огонь и благовония. После краткой молитвы продолжение следует во дворе: из специального мешочка в печь, похожую, скорее, на узкий горшок, высыпаются какие-то травы. Затем жители дома, не переставая произносить мантры, «приправляют» их священными специями и поджигают. Поднимаясь из сотен источников, терпкий аромат часам к восьми обволакивает весь поселок и, как говорят, очень способствует созданию бодрого настроя перед днем трудов.
В конце обряда на печь возлагают цветок, после чего все работоспособное население отправляется по своим рутинным делам. Бабушки же и дедушки берут за руки внучат и идут к ближайшему монастырю — улучшать карму дальше. Пока трижды обойдешь весь комплекс зданий по часовой стрелке, не забывая прокрутить (опять же трижды, Будда тоже любит троицу!) каждый молитвенный барабан, уже и обедать пора. Тысячи колокольчиков, спрятанных внутри барабанов, издают при вращении тихий звон, который никогда не смолкает над Байлакупом, Маклеодганджем и десятками других малых «бусинок» тибетской Индии.
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/192173_6_i_030.jpg)
Диалектические подзатыльники
А внутри каменных монастырских стен в это время свершается главное дело тибетского народа. Множество людей в одинаковых одеждах и одинаково бритых наголо постигают мудрость буддистской науки. В одном только университете при монастыре Сера их более пяти тысяч. Обучение длится до 25 лет, после чего самые старательные получают степень геше — докторов метафизики.
Один из основных предметов — диалектика, и по вечерам, на закате, все монахи собираются во внутреннем дворе для учебных дебатов. Со стороны это напоминает детскую игру: жертва каверзных вопросов усаживается на землю, «публика» образует плотное кольцо вокруг, оставляя свободное место лишь для экзаменатора. Последний, предложив очередную задачу, совершает некое танцевальное па и хлопает в ладоши — это значит, что время пошло. Промедление или, не дай Бог, ошибка в ответе вызывают неодобрительный гул «аудитории», а также, не исключено, — подзатыльник от «ведущего». Но никто не обижается: дело привычное еще с «яслей», расположенных, кстати, в этих же стенах.
С семи лет здесь живут малыши, которых родители прочат в монахи. Число их велико, ибо сказано: «Если сын ваш даст священные обеты и не нарушит их никогда, духовная заслуга семьи будет столь же велика, как если б она одна воздвигла целую ступу». До поры дети пользуются полной свободой: в перерывах между занятиями играют в крикет, в салочки на узких улочках монастырского «городка», дерутся. У каждого — свой наставник, который не только учит, но и берет на себя заботу о юном последователе Будды. Часто можно видеть, как такой «приемный отец» покупает сласти для гурьбы мальчишек.
Немного повзрослев, «послушники» начинают получать крохотное пособие из монастырской кассы, что-то около 15 долларов в месяц. Некоторым немного помогают родители, но денег все равно всегда мало. Тем не менее любой из этих ребят сочтет за особую радость угостить доброжелательного иностранного гостя в каком-нибудь недорогом ресторанчике: «Кто любит Тибет, тот нам лучший друг!» — и за неспешной трапезой ответить на любой ваш вопрос. Не факт, правда, что вы останетесь удовлетворены «адаптированными», на взгляд непосвященного, ответами вроде: «Суть буддизма — в том, чтобы быть счастливым». Но вы ведь не учились четверть века при монастыре, чтобы понять высшую мудрость в такой запредельной простоте.
Так говорил Далай Лама
Раз в год в Сера проводит учения для всех желающих сам Учитель. Здесь и нам довелось впервые увидеть того, кто в далеком младенчестве успешно прошел «тест» правопреемника Далай Ламы, выбрав предметы, принадлежавшие его усопшему предшественнику, из сотен подобных. С тех пор он являет собой для буддистов воплощение божественной мудрости на Земле. Сегодня это улыбчивый, подвижный человек, на вид многим моложе своих лет. Многочасовые речи не стоят ему видимых усилий — неожиданный для его скромного роста и телосложения бас, усиленный микрофоном, часто взрывает обширную площадь раскатами смеха. Потягивая из вместительной чашки свой любимый чай, он говорит о трагизме жизни, о соблазнах и смирении, о братской любви и тонкостях веры, в общем, обо всем, о чем полагается говорить духовному вождю нации.
Об этом же Его Святейшество повел речь и в личной беседе с корреспондентом «Вокруг света», которого он любезно принял в разгар юбилейных торжеств: этим летом Далай Ламе исполнилось 70.
— Я всю жизнь думал: что необходимо для счастья? И пришел к выводу: лишь без свободы нельзя обойтись. Все остальное — вторично, даже вера. Конечно, религиозное чувство несказанно обогащает всех нас, но если его в чьей-то душе нет, это еще не отлучает человека от истинных ценностей. Автоматически это не делает его злым и жестоким. Я бы даже сказал, что много хуже быть «поверхностно религиозным», следовать некоему вероучению, не вдумываясь в него, напоказ или для самоуспокоения, а искренней внутренней нужды в нем не испытывать. Если ты связал жизнь со священной традицией, то должен относиться к ней серьезно. Исполнять все требования, которые она налагает. Понимать, что речь идет о главном выборе в жизни. Формальное отправление обрядов приучает к лицемерию. Не лучше ли просто находить в своем сердце все самое доброе, светлое и делиться им с окружающими. Ручаюсь: поступая так, человек в любом случае останется человеком. А «веровать» можно во что угодно…
— Но должны же люди разных конфессий находить общий язык, иметь общие постоянные величины, категории, с которыми «все согласны». Я думал, их формирует религия…
— Сострадание. Чистосердечие. Верность истине. Они стоят надо всем. Существование высоких духом людей разных вероисповеданий, и даже атеистов — лучшее тому доказательство. Я — буддист, но это значит лишь то, что к высоким категориям я восхожу через Будду-дхарму. Путем Будды.
— И этого достаточно, чтобы быть буддистом? Разве не требуется разделять некие специфические взгляды, доктрины, признавать авторитеты? Например, в вашем собственном лице — не обязаны ли буддисты почитать Вас как верховного пастыря и учителя?
— Никто ничего не «обязан» делать. Для кого-то я — святое существо, а для кого-то — просто один из братьев. Самому мне важно только чувствовать себя обычным монахом и поступать соответственно.
— А что конкретно это значит для Вас?
— Стараться приносить пользу людям. Следить, чтобы и в помыслах у меня не было причинить вред живому существу, на какой бы ступени развития оно ни находилось. Не позволять уму лениться. В общем, всегда находиться на своем маленьком месте в огромном мире и молиться, чтобы все другие желали того же. Совокупность точно и хорошо исполненных судеб — это и есть гармония. У всякого своя задача…
— Стало быть, общего для всех образца праведной жизни не существует? Нельзя, например, утверждать, что, если б все вели себя, как добрые буддистские монахи, человечество достигло бы идеала?
— Если б все вели себя, как буддистские монахи, человечество бы вымерло. Мы ведь даем обет безбрачия… Нет, поиск истины во внешних образцах для подражания почти всегда бесплоден.
— А ведь все мы, нравится нам это или нет, идем к унификации, глобализации. Даже от высших иерархов западных конфессий можно услышать, что на самом деле в мире есть только одна религия, которую народы лишь по-разному исповедуют.
— Суть каждой веры уникальна. Конечно, как я уже сказал, все «нормальные» доктрины призывают к состраданию, к готовности прощать, терпимости, самодисциплине. Все они желают своим адептам душевной умиротворенности. Посудите сами — нас на свете уже далеко за шесть миллиардов. Большая часть так или иначе верует. А это подразумевает сумму миллионов духовных опытов. Каждый религиозный человек с ранних лет видел священные изображения своей веры, усваивал свою систему общения с Богом. У каждого сложились собственные, невыразимо интимные взаимоотношения с высшими силами — в себе и вовне. Мыслимо ли, чтобы весь этот грандиозный энергетический поток вел к единственному источнику? Мыслимо ли все эти глубокие убеждения «отредактировать», сделав из них одно? Нет, и это, как в случае и с индивидуальными судьбами, — к лучшему. Пусть к божественному свету ведет сто дорог, пусть они встречаются лишь там — в точке, недоступной простому сознанию.
Вообще, вы знаете, я думаю, что тезис о слиянии всех религий — недоразумение. Это мир у нас общий, а не способы его познания и не верования. Все мы смотрим на него сквозь разные окна. Пытаемся сыграть одну и ту же мелодию, но в разных тональностях.
— А какая «тональность» подходит буддизму? Говорят, например, что это самая «веселая» из мировых религий. Вот Вы сами — веселый человек?
— (Смеется). Не знаю. Полагаю, что веселье не имеет отношения к «тональности». Оно проистекает из хорошего душевного самочувствия, а его способен обрести любой, какой бы веры он ни придерживался. Среди моих друзей есть мусульмане, христиане (в том числе православные — русские и греки), которые светятся радостью. Встречал я и унылых буддистов…
Хотя в чем-то вы, наверное, правы: наше учение помогает нам блюсти бодрость духа. Мне в жизни часто приходилось «очаровываться» и разочаровываться. Скажем, после того, как войска, посланные из Пекина, заняли Тибет, я девять лет провел в тесном общении с китайскими братьями и сестрами. Пытался в чем-то их убедить, рассчитывал на их добрую волю. Неоднократно встречался с Мао Цзэдуном и всякий раз уходил от него, полный доверия и надежд. Даже еще 19 марта 1959 года, поздним вечером у себя в Лхасе, я старался думать, что завтра все будет хорошо, хотя на самом деле завтра принесло бомбардировки и кровь. А потом — пришлось переодеться собственным слугой и сначала на лошади, далее пешком добираться до индийской границы.
Было и от чего прийти в отчаяние: скрываясь в доме одного из братьев в Южном Тибете, я слушал по радио о разрушении монастырей и казнях монахов. Было много печального. Тем не менее мне, хочу верить, удавалось всегда оставаться «по-буддистски» настроенным на лучшее. Один из классических вопросов нашей религии — что толку горевать?
— Но вот вопрос совсем не риторический, и Вас как отца большого семейства тибетцев изгнанников он не может не волновать. Все вы живете в эмиграции уже 46 лет и продолжаете считаться «гостями индийского правительства». Однако возможно ли вечно быть в гостях? Какое будущее Вы видите для своего народа?
— (После паузы). Я надеюсь, что большая часть той общины, которая сейчас пользуется щедрой помощью и гостеприимством Индии, сможет вернуться на родину. Не знаю, произойдет ли это при моей нынешней жизни…
— Кстати, позволит ли Ваше Святейшество задать деликатный вопрос о реинкарнации? В двух разных Ваших публичных заявлениях прозвучало: с одной стороны, что, если к моменту Вашей физической смерти Тибет обретет покой и благополучие, новый, пятнадцатый, Далай Лама может и не понадобиться, а с другой — что, если необходимость в Учителе все же сохранится, Вы воплотитесь снова — но только в свободной стране. Надо ли понимать, что Вы властны распоряжаться своим будущим рождением?
— Первое утверждение неверно — боюсь, что меня просто неправильно поняли журналисты. Разумеется, цепь моих личных реинкарнаций не прекратится, в это я, как буддист, твердо верю (тех же убеждений, кстати, придерживаются индуисты). Жизнь нескончаема, и, хотим мы того или нет, наше существование в какой-либо новой ипостаси должно состояться. Иное дело, что Далай Ламой я опять стану, только если сам тибетский народ захочет сохранить институт духовного лидерства, продолжить традицию. А если нет — буду кем-то еще. Мне остается только молиться, чтобы очередная моя судьба принесла как можно больше пользы как можно большему числу людей.
Что же касается моих слов о возрождении в свободной стране, то здесь я исходил из простой мысли: каждый Далай Лама должен продолжать дело своего предшественника. Я живу и работаю в Индии, стране свободной. И если мне придется здесь и умереть, логически рассуждая, появления нового учителя следует также ждать за пределами Тибета. То есть там, где можно оставаться лично независимым человеком.
— «За пределами Тибета» — то есть где угодно, кроме как в нем самом?
— Конечно. Почему бы и не в демократическом государстве под названием Российская Федерация, среди моих братьев калмыков или бурят, например? Между прочим, тринадцатый Далай Лама родился недалеко от вашей границы, в Монголии.
— И, следовательно, утверждение, будто Вы — первый носитель этого титула, чья нога ступила на чужую землю, не соответствует действительности?
— Да, формально — не соответствует. Хотя, безусловно, я первым провел основную часть жизни на чужой земле. Не по своей воле, как известно. Но я ни в коей мере не считаю это время потерянным зря. Очевидно, к ХХ веку пришла пора моему отечеству — в моем лице — «встретиться» с иными цивилизациями. Мне выпало познакомиться, наверное, со всеми главными действующими лицами эпохи — с лидерами других конфессий, с политическими руководителями держав, с нобелевскими лауреатами в разных областях знаний, с бизнесменами, художниками, экологами, правозащитниками — это бесценный опыт. Для внутренней жизни и развития религии крайне важен постоянный обмен идеями с окружающим миром. Всегда учиться — долг буддиста. Но мог ли я думать в юности, что на мою долю выпадет столько возможностей учиться и познавать?
— Вы полагаете, что высшие силы сотворили чудо, позволив вождю тибетцев спуститься с родных гор, чтобы другие народы узнали Тибет, а Тибет узнал другие народы?
— Полагаю, что это случилось в силу исторической логики, а в чудеса я вообще не верю.
— Вот как? Буддисты — люди по определению религиозные — отрицают категорию чудесного?
— В материальном мире — безусловно. Иное дело, что жизнь полна загадочного, то есть такого, что еще не объяснено вовсе либо представляется невероятным и достойным удивления простым людям. Ведь та сфера сущего, которую мы можем непосредственно познать органами чувств, крайне мала. Тонких, невидимых глазу связей и систем в мириады раз больше. Представим себе дерево. На первый взгляд оно твердое, имеет кору и листья, вот и все. С другой стороны, оно состоит из молекул, находящихся в постоянном движении, — где же тут «твердость»? «Противоречие» легко разрешит всякий, кто знаком с устройством древесной или любой другой ткани, имеет микроскоп и прочие приборы, а главное — пытлив умом. То же, кстати, и с телами наших праведных лам — они столетиями избегают тлена. Как, почему? Мы считаем, что благодаря сложнейшему, интересному и неизведанному еще до конца процессу, в результате которого накопленная за годы медитаций, духовных практик внутренняя энергия претворяется в некие более активные формы и спасает охваченные ею клетки от умирания.
— Ваше Святейшество рассуждает скорее как человек науки, чем как духовный лидер.
— Вероятно. Но у буддистов с древних пор принято считать, что наука и религия имеют много общего. Все в мире взаимосвязано, это знают и наши монахи, и западные ученые, которым, как они сами признаются, буддистский опыт, традиции и доктрины часто помогают. Передовые психология и медицина, например, заняты сейчас пристальным изучением деятельности мозга и связанного с ней эмоционального поведения человека, и в этой области нам есть, чем поделиться с учеными. Во многих американских учебных заведениях теперь даже преподают медитацию как сугубо научную дисциплину.
— Получается, что современный буддизм пропагандирует себя за рубежом с университетских кафедр?
— Ни в коем случае. Нашей философии абсолютно чужда идея миссионерства. Одна из главных буддистских заповедей гласит: никто не должен учить и проповедовать, пока его не спросили о его убеждениях. Уважать и поддерживать чужие традиции, если вдуматься, — это всегда в твоих собственных интересах, ведь для тебя же появляется дополнительный источник познания. Читая лекции на Западе — в США ли, в Западной Европе или России, — я подчеркиваю одну мысль: для каждого человека, общины или народа в целом практичней и безопасней твердо придерживаться собственного, «природного», выкристаллизованного веками образа жизни и веры. «Искусственный» же переход к любому другому зачастую связан не с религиозными причинами, а, скорее, с «модой», духом противоречия, бунтарским запалом… В буддизм так переходить нельзя — он устремлен к нравственной гармонии и чужд всяким сиюминутным шатаниям. Оставайтесь теми, кем вы выросли и вступили в сознательный возраст, и прислушивайтесь при этом к любым чужим мнениям. Гасите в себе раздражение по отношению к ним, и тогда вы сможете взять что-то полезное даже от диаметрально противоположной и неприятной вам позиции.
— Итак, непреодолимых препятствий для диалога вообще не бывает? И даже, к примеру, глубоко верующий человек может договориться с принципиально неверующим?
— Да. Я встречал среди неверующих добрых людей и интересных собеседников. Один из них, помнится, даже высказал проницательную мысль относительно буддизма. Он заметил, что это — вообще не религия.
— А что же?
— Здравый смысл.
Алексей Анастасьев, Мила Тешаева
Фото Милы Тешаевой