5. Любовь и счастье

5. Любовь и счастье

Любовь является одним из необходимых условий счастья. Трудно, а, скорее всего, просто невозможно, представить себе человека, который был бы счастлив, но одновременно ничего не любил: ни самого себя, ни каких-то иных людей, ни славу или власть, ни родину или «порядок», ни истину или богатство, ни что-то иное. Человек, не наделенный способностью любить, не испытывающий острого, чувственного влечения к каким-то объектам, не способен быть счастливым.

Представление о счастье – удивительное изобретение человека. Оно не дано нам от природы, а сконструировано людьми в процессе интуитивного массового творчества. Это представление должно утешать и успокаивать человека, создавать видимость того, что он, несмотря на все его неприятности, а, может быть, беды и страдания, все-таки счастлив.

Опросы социологов показывают, что около семидесяти процентов людей – независимо от их биографий и материального положения – чувствуют себя определенно и несомненно счастливыми. Тяготы, выпавшие на их долю, полагают они, носят временный и преходящий характер, а в целом жизнь улыбается им и раскрывает им свои радостные объятия. Еще пятнадцать процентов колеблются при ответе на вопрос, счастливы они в целом или же, скорее, несчастливы. Остаются, таким образом, лишь те, кто тяжело и неизлечимо болен, но кто считает свою смерть явно преждевременной, и те, кому болезни причиняют тяжелые физические страдания.

Удивительно, но даже человек, намеревающийся в ближайшем будущем покончить с собой, на вопрос, счастлив ли он, обычно без особых колебаний отвечает на этот вопрос утвердительно.

Представление о счастье – это, как и представление о боге, поддержка и утешение человека в его обычно нелегкой жизни. Перефразируя изречение К. Маркса, относящееся к религии, можно сказать, что обычное представление о счастье – это опиум для народа.

Не удивительно, что когда человек уверяет, что он прожил в целом счастливую жизнь, мы ничуть этому не удивляемся, хотя и имеем, быть может, очень скудные сведения о его жизни. Единственное, в чем мы можем быть твердо уверены, так это в том, что этот человек что-то искренне и горячо любил. Никогда и ничего не любивший человек явно обманывается, считая свою жизнь удавшейся и даже счастливой.

Понятие счастья, являющееся результатом стихийного творчества миллионов и миллионов людей, создано в первую очередь для того, чтобы утешать человека, внушать ему оптимизм и веру в собственные силы. А если человек уже немолод, то и убеждение в том, что жизнь его была прожита не зря, и ему удалось добиться столь многого, что он имеет все основания отнести себя к счастливым людям.

Не удивительно поэтому, что представление о счастье не зависит от того, богат человек или беден, живет он в развитой стране или, наоборот, в чрезвычайно отсталой и небогатой, пользуется широкими правами или же за каждым его шагом следят и т. д.

Особенно рискованно выдвигать в качестве необходимого условия счастья богатство, материальное благополучие.

Трудно сказать, где было больше счастливых людей: в древних Афинах, где свободные граждане вели достаточно скудную по современным меркам жизнь (известно, например, что Сократ был вынужден отправиться в военный поход без теплого плаща и необутым), или в современных Соединенных Штатах Америки, где один человек из тысячи является миллионером. Если отвлечься от репрессий в СССР в 30-е гг., то опять-таки сложно решить, где было больше счастливых людей в этот период: в Советском Союзе, гражданам которого казалось, что они успешно и с опережением всех сроков строят коммунизм, до которого осталось рукой подать, или же в пораженных тяжелейшей экономической депрессией Соединенных Штатах.

Счастье и свобода человека тоже связаны между собой не так тесно, как это иногда представляется. Человек открытого общества, предоставленный самому себе и наделенный максимально возможной свободой, опирающийся на собственные волю и разум, не обязательно обретает благополучие и тем более счастье. Счастье – вещь чересчур тонкая и субъективная, чтобы на него можно было опираться, рассуждая о свободе.

Есть, как кажется, две главные разновидности счастья: счастье как кратковременное, едва ли не мгновенное высочайшее удовлетворение и пик индивидуальной жизни и карьеры, и счастье как устойчивое блаженство и довольство жизнью во всех или почти всех ее проявлениях.

О счастье первого рода писатель И. Бунин как-то заметил, что семь минут такого счастья на одну человеческую жизнь – это чересчур много.

Приближает ли любовь к счастью? Определенно да, если под счастьем понимается момент высшего ликования. Без сомнения можно сказать, что это так и в отношении устойчивого состояния счастья.

Любовь, всегда связанная с выбором и риском, с везением и невезением, дает шанс неожиданного крупного успеха и мгновенного ощущения счастья, счастья как события. Если, действительно, семи минут такого счастья приходятся на каждого человека, можно с уверенностью сказать, что шесть из них связаны именно с острой, обычно внезапно пробудившейся любовью. Это может быть любовь к другому человеку, но, что бывает чаще, любовь к какому-то иному объекту: творчеству, славе, власти, богатству, коллекционированию и т. д.

Счастье как состояние вряд ли существенно зависит от степени индивидуальной свободы, если, конечно, последняя не ограничена далее известного предела. Но оно, несомненно, зависит от любви. Можно любить что-то годами и десятилетиями и все это время чувствовать себя совершенно счастливым, несмотря на все жизненные передряги.

В одном телевизионном интервью журналист задает вопросы вору-рецидивисту, в третий или в четвертый раз попавшему в тюрьму. В завершение беседы журналист спрашивает: «Вам еще нет сорока лет, а уже более двадцати из них вы провели в тюрьме. Как вы думаете, счастливый вы человек или нет?» На минуту задумавшись, заключенный убежденно отвечает: «Конечно счастливый! Выйдешь на свободу, там деньги, вино, женщины… Всего выше головы!» – «Но на свободе вы в последний раз были всего три или четыре месяца.» – «Ну и что! Потом, конечно, сел, но здесь, на зоне, я свой человек. У меня нет здесь никаких проблем, знаю, как выпутаться из какой угодно ситуации, где что можно достать. Что еще человеку требуется для счастья?»

Ф. М. Достоевский где-то пишет, что любовь к жизни – чрезвычайно сильное чувство человека, которое почти невозможно перебороть. Поставьте человека в узком ущелье на маленькую ступеньку, чтобы он не мог сделать даже шага в сторону, и так высоко, чтобы вокруг все время шли тучи, и он почти ничего не видел. Предложите ему: «Если не нравится так жить, прыгай в пропасть!». Не прыгнет, будет стоять годами.

Продолжая эту мысль, можно спросить у человека, простоявшего десять или двадцать лет над пропастью: был ли он счастлив? Скорее всего, он ответит, что да, хотя могло быть и лучше.

Последние годы жизни художника О. Ренуара были омрачены его болезнью. После приступа паралича, случившегося в 1912 г., он был прикован к инвалидному креслу, однако продолжал писать кистью, которую вкладывала ему между пальцев сиделка. Более того, несмотря на свой почтенный возраст, он даже попытался заняться скульптурой, давая указания своему помощнику, что и как он должен лепить. К этому времени ревматические боли стали настолько сильными, что иногда художнику приходилось спать под простыней, натянутой на деревянную раму, поскольку даже прикосновение легкого полотна причиняло ему невыносимую боль. Но несмотря ни на что, Ренуар никогда не терял бодрости духа и любил повторять: «Что ни говорите, а я – счастливчик!». Любовь к творчеству была у Ренуара настолько сильна, что она делала его счастливым человеком, несмотря на невозможность работать в полную силу и постоянные мучительные физические страдания.

И, наконец, последний пример, касающийся связи любви и счастья. В романе Достоевского «Бесы» некто Кириллов, человек, несомненно, умный и тонко чувствующий, собирается в ближайшее время покончить с собой. Он не лишен чувства любви, и его намерение совершить суицид совершенно не связано с отсутствием любви к чему-то интересному и важному для него.

Кириллов любит жизнь, искренне любит людей, особенно детей, он любит также дорогое оружие, и при случае покупает его. Зашедшему к нему домой Ставрогину «бедный, почти нищий Кириллов, никогда, впрочем, и не замечавший своей нищеты, видимо с похвальбой показывал теперь свои оружейные драгоценности, без сомнения приобретенные с чрезвычайными пожертвованиями»[219].

Сам Ставрогин тоже не прочь застрелиться, но он нетверд в своих намерениях: «Я, конечно, понимаю застрелиться… я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль: если бы сделать злодейство или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и. смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет и вдруг мысль: «Один удар в висок, и ничего не будет» Какое дело тогда до людей и до того, что они будут плевать тысячу лет, не так ли?».

Ставрогин спрашивает у Кириллова:

«– Вы любите детей?

– Люблю…

– Стало быть, и жизнь любите?

– Да, люблю и жизнь, а что?

– Если решились застрелиться.

– Что же? Почему вместе? Жизнь особо, а то особо. Жизнь есть, а смерти нет совсем.

– Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?

– Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.

– Вы надеетесь дойти до такой минуты?

– Да. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме» [220].

Самое поразительное в том, что Кириллов чувствует себя счастливым, даже очень счастливым человеком:

«– Вы, кажется, очень счастливы, Кириллов?

– Да, очень счастлив, – ответил тот, как бы давая самый обыкновенный ответ»[221].

Любовь к жизни, к детям, к оружию, острое ощущение счастья не способны, однако, удержать Кириллова от самоубийства. У него есть более сильная и острая страсть, из которой, по его мнению, прямо вытекает мысль и самоубийстве. Это – любовь к новому человеку, способному преодолеть страх перед смертью, и к тому новому миру, миру свободы и счастья, который возникнет сразу же, как появится новый человек. Такой человек будет равен богу, и поэтому бог перестанет быть нужным.

Вот как объясняет ход своих мыслей сам Кириллов в разговоре уже с другим собеседником:

«– Вся свобода будет тогда, когда будет все равно, жить или не жить. Вот всему цель.

– Цель? Да тогда никто, может, и не захочет жить?

– Никто, – произнес Кириллов решительно. – … Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь все боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет все равно, жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам бог будет. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, все новое. Тогда историю будут делить на две части: от гориллы до уничтожения бога и от уничтожения бога до…

– До гориллы?

– … До перемены земли и человека физически. Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли и все чувства… Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут все, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог. Теперь всякий может сделать, что бога не будет и ничего не будет. Но никто еще ни разу не сделал.

– Самоубийц миллионы были.

– Но все не затем, все со страхом и не для этого. Не для того, чтобы страх убить. Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас же бог станет»[222].

Любовь к новому человеку, равному богу и отменяющему тем самым бога, и любовь к новому миру – миру свободы и счастья заглушают в душе Кириллова все иные виды любви, привязывающие обычного человека к жизни.

Что касается конкретных рассуждений Кириллова о новом человеке и новом мире, то эти рассуждения напоминают, на первый взгляд, обычные концепции построения закрытого, «совершенного во всех отношениях» коллективистического общества, в котором живет новый, лишенный всех недостатков человек.

Однако Кириллов, постоянно общающийся с радикальными социалистами, постоянно твердящими о необходимости ценой неимоверных усилий и миллионных жертв создать новое, совершенное общество и нового, достойного этого общества человека, остается равнодушным к социалистической идее.

Мысль Кириллова идет своим путем. Можно, принимая во внимание время его жизни, сказать, что он не социалист, а сторонник сложившегося в начале XIX века нового стиля в искусстве – романтизма. Он не абстрактный теоретик, а, скорее, художник-романтик, полагающийся главным образом не на убедительное рассуждение, а на непосредственное чувство.

В искусстве реализм – это изображение мира таким, каким он является, или, как говорят, правдивое его изображение, избегающее как приукрашивания, так и очернения реального положения вещей. Художник-реалист видит несовершенство жизни и рисуемых им людей, но избегает противопоставления им некой иной, более возвышенной жизни, в которой действовали бы совершенные герои. Романтизм, напротив, делает предметом изображения не типическое, постоянно повторяющееся в реальной жизни, а необычное и, создавая особый мир воображаемых обстоятельств и исключительных страстей, показывает личности, особо богатые в душевном, эмоциональном отношении, сложные и сильные. Реальные люди кажутся романтику чересчур прозаическими, чтобы вызывать какой-то интерес. Завет романтиков – «совершенный человек в совершенной природе» (Новалис).

Поэт К. Бальмонт ключевым положением романтизма считал любовь к дальнему: «Любовь к далекому, что связано с мечтой и достижением, – вот, быть может, первый из признаков. Романтик, воплощая в себе жажду жизни, жажду разносторонности, являясь четкой вольной личностью, всегда стремится от предела к Запредельному и Беспредельному. От данной черты к многим линиям Нового» [223].

Романтики намного раньше Ницше стали употреблять слово «сверхчеловек» и противопоставлять совершенного во всех отношениях человека будущего обычному, слабому и не достойному любви человеку.

Кириллов, как его описывает Достоевский, только внешне напоминает радикального социалиста. Главное для Кириллова, как и для всех романтиков, любовь, хотя и несколько странная и даже непонятная, поскольку вместо того, чтобы привязывать любящего человека к жизни, она, напротив, толкает его к смерти.

Разные виды любви способны, таким образом, вступать между собою в резкий конфликт. И если одни из них утверждают человека в стремлении жить, то другие могут с еще большей силой навязывать ему желание умереть. Но и в том, и в другом случае любовь – будь то любовь к жизни или любовь к радикальной переделке мира и человека – дает ощущение счастья.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.