Абель Рей . Общий дух современной физики и ценность физической науки 1

Абель Рей.

Общий дух современной физики и ценность физической науки1

ГЛАВА I

Общие соображения. – Согласие между современными физиками

– 1. Объективность физической науки.

– 2. Разногласия физиков в теоретических вопросах и мнимый произвол в науке.

– 3. Физика в целом (включая в нее и теоретическую физику) тесно ограничена опытом.

– 4. Опыт заставляет делать заключения, на которые не можетвлиять субъект познания.

– 5. Всеобщее согласие ученых при наличности тождественных условий опыта.

– 6. Смысл, который можно придать в настоящее время терминам объект и объективный.

1. Современный кризис в физике, как его изображают нам, заключается по существу в следующем:

Существует глубокое разногласие между современными физиками и полный разрыв между духом современной физики и духом физики начала XIX века.

Благодаря этому в развитии физики нет ни единства, ни непрерывности: ее приходится постоянно переделывать заново. Если развивать эту точку зрения до ее логического конца, то неизбежно приходишь к выводу, что в физике нет ничего объективного.

Согласно этой точки зрения, физика сводится к некоторой произвольной теории, или некоторой системе таких теорий, и каждый физик может иметь свою систему или свою физику. Опыт имеет только довольно отдаленные отношения к ней. Одним словом, во второй половине XIX века перед нами раскрылась картина банкротства механистической концепции, бесплодность которой была доказана, затем банкротства физики, наконец банкротства опытной науки.

Но, если разобрать взгляды на эти вопросы самых современных физиков, то мы увидим, что эти скептические выводы ни на чем не основаны. Резюмируя эти взгляды, можно, как мне кажется, прийти к следующим заключениям:

1. Все современные физики – к какой бы школе они ни принадлежали – верят в объективность физики, т. е. они полагают, что с помощью ее можно будет все полнее и полнее познавать физико-химические явления, условия их наступления, их изменения, их взаимных связей.

2. Эта объективность по существу эмпирического характера. Опыт есть критерий истины, а, значит, и объективности. «Мир нельзя угадать». Выражения вроде «рациональная интуиция», «самоочевидные принципы» не имеют никакого смысла для ученого, вне области формальной логики.

3. Эта объективность – феноменального и относительного характера. Физика дает нам верное представление о природе, какой она нам является, она дает нам систематическое описание.

4. Объективность эта – гарантией которой является опыт – неизбежно ограничивается данным в настоящий момент опытом. В те времена, когда опирались на априорные интуиции, эта объективность могла казаться беспредельной; интуитивные принципы должны были найти свое применение во всех физико-химических явлениях и быть достаточными для объяснения всех их. Но ясно, что наука, основанная на опыте, не может питать таких иллюзий. Она знает лишь то, что раскрывает ей опыт. Будущее всегда может внести новые поправки. А так как физическая наука недавнего происхождения, то эти поправки будут, без сомнения, несравненно более ценными, чем те сведения, которыми мы уже обладаем в настоящее время. Это объясняет огромную роль, которую должна играть гипотеза. Это объясняет также тот факт, что научную систематизацию можно провести лишь в крайне общих чертах и что слишком точные и подробные систематизации оставлены теперь всеми. Это же, наконец, объясняет возможность разногласий в физических теориях.

Но будущее должно оставить нетронутыми фактические результаты, добытые современным опытом, какова бы ни была участь теоретических гипотез. Эти результаты имеют под собой твердую почву опыта (в этом и заключается объективная ценность физики), и будущее найдет их, каковы бы ни были формы, в которые облечется к тому времени физико-химическая наука.

5. Из всего предыдущего вытекает тот вывод, что, если физика не завершена и еще далека от подобного завершения, то она все-таки существует и прогрессирует. Мы наблюдаем полнейшее согласие в вопросе о ее методах и ее приемах открытия, в том, что образует ее содержание, если не в способе ее изложения.

а) Таким образом, физико-химические науки составляют все то, что мы знаем о физико-химических явлениях, b) только они могут дать нам возможность приобрести эти познания и только они могут увеличить их. Всякий иной метод, помимо того метода, которому он следуют, или окажется бесплодным, или прямо приведет нас к заблуждениям.

6. Наконец, по поводу оговорки в пункте 4, касающейся формы изложения содержания физики, следует заметить следующее. Хотя мнения насчет этой формы изложения расходятся между собой, но построение физико-химических наук стремится стать единым, каковы бы ни были школы, к которым принадлежат физики, а) Различные физики приходят приблизительно к аналогичными конструкциям. b) Если же и имеются расхождения, то они объясняются тем простым фактом, что наука далеко еще не пришла к концу своих изысканий, что является необходимым условием единства систематизации. Поэтому, если в задаче систематизации науки гипотезы играют огромную и неизбежную роль и если, следовательно, можно создавать различные гипотезы, то все-таки все школы согласны в том, что мало-помалу, благодаря именно возгоравшейся взаимной критике, удастся прийти к одной единственной систематизации, к одной гипотезе. И не только должно будет прийти к ней, но уже приходят к этому. В истории физики мы замечаем одну линию развития, и на каждом этапе этой эволюции мы наблюдаем, как между учеными устанавливается очевидное согласие. Этим объясняется то, что физика принимала особенный и весьма своеобразный вид на каждом из пройденных ею этапов, и в частности на этапе, который она проходит в настоящее время.

Из всех этих тезисов вытекает то заключение, что физическую науку, несмотря на ее релятивизм, никогда не приходится переделывать заново, и что брать слово «релятивизм» в этом смысле значит довольно грубо играть словами. Релятивизм физической науки означает лишь одно – именно описательный и человеческий характер этой науки; но, очевидно, что описание, о котором здесь идет речь, для человеческого рода единое, необходимое и всеобщее.

2. Физическая теория произвольна, уверяют нас. «Посмотрите на Дюгема: он утверждает, что тот способ, каким мы строим эту теорию, зависит вполне от нашего произвола, лишь бы были удовлетворены принципы тождества и противоречия, имеющие, впрочем, одно только логическое значение и являющиеся простой гарантией связности в разговоре. А разве Мах, в свою очередь, не утверждает, что физическая теория руководится принципом экономии, своего рода психологическим принципом наименьшего действия? И в этом случае мы удовлетворяем только потребности духа в удобстве, удовлетворяем логическому условию, а не условию реальности. А Пуанкаре разве не признает, что в основах физической теории имеется приспособление вещей к логическим потребностям мысли? Одна только механистическая концепция остается чисто объективной, все же выше упомянутые школы уверяют, что эта объективность скорее нечто желаемое нами, чем реальное, что она не выдерживает критики».

Все это верно, буквально верно, но именно только буквально. Те, кто говорят так, ухватились за резко выраженные формулы, за формулы, высказанные в полемике, чеканные, рельефные, за формулы, которые писатель употребляет, чтоб подчеркнуть свою идею, ярко отметить свою точку зрения, насильственно привлечь внимание читателя к тому, в чем он отличается от других авторов, и к тому, против чего он борется. Воспроизводя эти формулы в их непосредственном виде, искажают дух самого учения или, вернее, не стараются вовсе проникнуть в него. Здесь забывают применить элементарное правило исторической критики, требующей считаться со всем контекстом изучаемого источника, а не с отдельной фразой его.

3. Что утверждает Дюгем? – Просто следующее: из того, что в физической теории мы говорим об электрической массе, о количестве электричества, об электрическом напряжении, об электрическом токе, о напряжении электродвижущей силы, об электрическом потенциале, о количестве теплоты, об абсолютной температуре, было бы наивно умозаключать, что в природе имеются какие-то реальности, какие-то особые сущности, индивиды, соответствующие каждому из этих понятий. Эти понятия произвольны; они отвечают потребности нашего духа, желающего представить себе результаты некоторого количества опытов.

Но зато не произвольны результаты этих опытов, и они вовсе не созданы для того, чтобы удовлетворять потребностям нашего духа. Здесь дан принудительный предел для наших построений, и этот предел по существу объективен и неподвижен. Здесь должна найти свое завершение теория, и у этого завершения она встречает нечто, не зависящее от нас, но зависящее от того, что не есть мы, что внешне нам. Все физико-химические теории должны привести нас к следствиям, данным в опыте и неподвластным нашим субъективным функциям. Раз опыт противоречит какому-нибудь из этих следствий, теория должна быть откинута. Итак, все следствия теории должны непременно быть объективны.

Но из того, что следствия теории непременно объективны, разве ничего не вытекает для построения самой теории? Кто мог бы отрицать это? Подобные границы для теоретического и субъективного произвола по необходимости представляются очень тесными границами.

При дидактическом изложении своего учения Дюгем может исходить из произвольного, субъективного, чтобы заканчивать опытом. Но кто не видит (и без этого не было бы физики), что в действительности, в живом творчестве своем физик постоянно исходит из опыта и что произвол тесно ограничен данными этого опыта? Клод Бернар уже заметил в своем введении в экспериментальную медицину, что не может быть априорной исходной точки. Даже в математических науках – и он ссылается здесь в подтверждение своего взгляда на свидетельство Эйлера – посылки всегда даются наблюдением отношений между вещами.

Теоретик, желая отметить независимость теории относительно опыта, желая ярко выдвинуть конструктивный прием духа в теоретической части, может, конечно, перевернуть естественный порядок вещей и показать, что теория – какова бы она ни была – исходя из какой-нибудь априорной точки зрения, не перестает сохранять свою ценность, раз все следствия из нее оправдываются опытом. Он хочет показать, что в этом единственное условие пригодности теории.

Но в научной практике физик, как это легко заметить, руководится опытом. Его свобода ограничена. Его теоретические построения будут фатально подобно маятнику колебаться около некоторого среднего направления. Опыт становится центром тяжести системы, и угол колебания будет очень незначительным.

Но, если это так, то мы совсем недалеко от того, как понимают теоретическую физику самые непримиримые механисты. И они допускают наличность произвола, состоящего из нашего неведения и вызываемых им гипотез. Так как опыт не дает нам – или не дает нам точным образом – всех тех отношений, в которых мы могли бы иметь нужду для построения теории какого-нибудь явления, то мы вынуждены заполнить получающиеся таким образом пробелы рядом догадок. Эти догадки, эти гипотезы будут иметь предельным условием экспериментальные данные. Иначе говоря, и здесь – как и в концепции Дюгема – необходимо и достаточно, чтобы физическая теория совпала со всем нашим опытным знанием и чтобы следствия из нее всегда оправдывались опытом, поскольку возможен таковой. Все же остальное гипотетично, т. е. произвольно. Поэтому физические теории будут колебаться в известных границах около некоторого среднего положения, около некоторого центра тяжести науки, определяемого нашим опытным знанием.

Заключение вытекает отсюда с принудительной силой. Физическая теория, как ее понимает Дюгем, и физическая теория, как ее понимают механисты, почти тождественны между собою.

Практически мы всегда приходим к какой-нибудь теории, которая воспроизводит или стремится воспроизвести по возможности верно опыт. Но опыт – это граница, которой нельзя передвинуть (если не говорить о случае заблуждения).

Это не все еще. Механистическая концепция признает, что мало-помалу гипотеза исправляется; амплитуда колебаний ее уменьшается. Но то же самое утверждает ведь и Дюгем, когда он говорит, что одна какая-нибудь из теорий должна взять верх над другими, что развитие идет по направлению к одной физической теории или к одной теоретической физике. И здесь, значит, согласие полное. Спекулятивно каждый толкует вещи по своему; практически все согласны.

4. Эпитет «произвольный», так легко применяемый к физической теории, должно таким образом понимать в очень ограниченном и узком смысле слова. По существу он употребляется лишь для того, чтобы рельефно выдвинуть роль, играемую гипотезой. Действительно, нередко в том традиционном потоке идей, который царил в течение первой половины XIX века, проходили молчанием различие между гипотетическими частями теории и другими ее частями, выведенными непосредственно из опыта.

Против этой метафизической и антинаучной тенденции необходима была сильная реакция. Ученые не замедлили стать на этот путь, в том числе и механисты. Они отделили элементы гипотезы от элементов опыта и указали огромную роль первой в физико-химической теории.

Но, делая это, они вовсе не думали разрушить объективную ценность физико-химических наук, они преследовали лишь одну цель: утвердить ее, как то первичное данное, которое рационально допускает существование опытной науки.

Опыт есть, по определению, познание объекта. В физической науке это определение уместнее всего; и оно здесь яснее, чем в случае других наук. Физика стала наукой в борьбе против априорной спекуляции схоластики. Она выросла в борьбе против произвола диалектического и пустого рассуждения, в борьбе против предубеждений, перед которыми хотели во что бы то ни стало склонить факты. Опыт – это то, над чем не повелевает наш дух, над чем не властны наши желания, наша воля, это то, что дано и чего мы не делаем. Опыт – это объект, противостоящей субъекту.

У всех современных физиков сохранилась эта, идущая из эпохи Возрождения, концепция физического метода. Рэнкин, Дюгем, Мах преследуют своими теориями лишь одну цель: найти опыт. Критическая школа (Пуанкаре) допускает, что наука покоится на отношениях, доставляемых опытом. Механистическая концепция тоже утверждает, что она апеллирует к одному лишь опыту.

Отсюда следует, что физика по своему методу коренным образом объективна. Элементы произвола в теории – раз последняя завершена – не могут лишить ее результатов и малейшей доли объективности.

5. В приемах и способах измерения имеются известные соглашения, во всякий производимый нами опыт входят целый ряд сложнейших теорий. Все это верно. Но это не мешает тому, что все экспериментаторы – если они станут пользоваться одинаковыми приемами измерения и одинаковыми теориями – станут находить тожественные результаты.

Измерения и теории, с помощью которых их производят, заключают в себе неизбежным образом элемент условности, ибо они представляют собой некоторые знаки и символический язык. Ведь ясно, что градус или калория так же мало существуют объективно, как существуют те знаки, которые их обозначают в выкладках, или те слова, которыми пользуются, когда говорят о них. Объективно и неизбежно существует лишь результат, к которому приходят, если условиться пользоваться такими-то именно знаками, такими-то словами, такими-то обозначениями. Вот та граница, которую природа ставит свободе физика; вот то, чего он не может создать или изменить, вот, то что остается тождественным для всех исследователей, поставивших себя в тождественные условия. Большего и нельзя требовать, да и непонятно было бы, что можно требовать большего для объективности физики.

Физическая наука должна позволить всем физикам – независимо от того, будут ли они придерживаться энергетических или механистических идей – прийти к тожественным результатам и сообщить эти результаты всем. Она объективна постольку, поскольку объективно наше представление о внешнем мире, т. е. поскольку объективно все то, что мы называем предметом или реальностью.

Неважно то, что, согласно некоторым концепциям, теория не есть вовсе копия (decalque) опыта; так как теория неизбежным образом апеллирует к гипотезе, то это является делом интерпретации. Но есть нечто, не являющееся делом интерпретации – это то, что дается опытом и в чем, в конце концов, заключается всегда всякая ценная физическая теория.

Следовательно, нет никаких оснований извлекать из воззрений современных ученых, кто бы они ни были – а тем более из воззрений предшествовавших им ученых – того заключения, будто физика состоит из чисто спекулятивных теорий.

6. Уступим идеализму и субъективизму все, что они могут требовать. И вот, если мы хорошенько разберемся в вопросе, то мы увидим, что объект состоит – как с психологической, так и с философской точек зрения, если мы будем придерживаться данных положительного знания – просто из связной и неизменной системы отношений. Всякое восприятие, и даже более, всякий образ сонной грезы, как бы он ни был неясен и элементарен – ведь субъективизм принимает иногда за реальные данные то, что некогда считали неустойчивым и иллюзорным – является все-таки результатом некоторого отношения между еще более хрупкими и мимолетными элементами. И английские психологи, утверждавшие, что сознание есть ощущение различия, и психологи вообще, утверждающие, что акт познания и различения соотносителен с одновременным содержанием сознания, говорят этим попросту лишь следующее: всякое состояние сознания имеет своей материей отношение, а, следовательно, всякий объект есть отношение.

Физико-химические науки устанавливают просто отношения между явлениями. Но отношения не существуют. Значит, эти науки не имеют объективной ценности. – Простите, должны мы ответить на это: всякий объект есть не что иное, как некоторая система отношений. Физика, как и все прочие науки, ставить себе просто следующую задачу. Она выходит из тех систем отношений, которые составляют внешнее восприятие нормального человека. Она ищет, в свою очередь, существующие между ними отношения, т. е. условия, регулирующие их возникновение, их изменение, их исчезновение. Она, словом, продолжает тот основной процесс, путем которого конституируется реальное. Непосредственная интуиция сознания дана лишь благодаря ее отношениям к тому, что предшествует ей, и к тому что следует за ней (если бы она не отличалась от этого, то она бы и не ощущалась). Но оставим даже в стороне эти отношения: интуиция ощущается лишь потому, что она входит в связь отношения с тем, кто ее ощущает. Без этого она не существует. Она начинает существовать лишь как член некоторой двойственности, лишь как отношение. Без этого она не только была бы недоступна выражению, но была бы недоступна мышлению, была бы недоступна экспериментированию. Она была бы самым абстрактным, самым отвлеченным алгебраическим символом. Но почему это отношение следует считать более реальным, чем отношения, устанавливаемые химией между весами входящих в соединение элементов и весом самого соединения? Я не вижу здесь никакой разницы; а если я и вижу ее, то скорее в пользу химических отношений, которые, несомненно, более точны, более неизменны и всеобщи. Когда я становлюсь на самую абсолютную субъективную точку зрения, то мне кажется, что я в праве сказать: все наши познания, а, следовательно, все наши состояния сознания одного и того же порядка. Если объективны одни, то объективны и другие. Если реален опыт сновидений, то так же реален опыт лабораторий: я не могу найти между ними никакой разницы по существу. А различия в степени благоприятствуют скорее лабораторному опыту.

По поводу вопроса об объективности физики можно, как мне кажется, дать общий ответ на проблему о ценности научного познания. Оставим в стороне и субъективную и объективную точки зрения. Обе они, может быть, вытекают из частичного анализа. Станем на точку зрения обыденного здравого смысла. Сказать, что какая-нибудь вещь неизменна, что она необходима, это значит сказать, что у нее имеются определенные отношения с другими вещами. С помощью восприятия я получаю в общих и смутных чертах отношения между вещами. Задача науки сделать их более точными, более подробными, более полными. Наука тем самым увеличивает неизменность и необходимость этих отношений, т. е. то, что составляет их объективность.

Следовательно, какова бы ни была школа, к которой принадлежит физик, так как он всегда требует от физической теории совпадения следствий из нее с опытом, т. е. тождества выводимых с ее помощью отношений с отношениями наших представлений, то всякая физическая теория (и физическая наука целиком) имеет объективное значение. По мере развития физики объективность эта увеличивается, начинает превосходить по неизменности, точности и необходимости тех отношений, к которым она приводит, объективность своих прежних результатов, а, значит, и объективность восприятия, служившего отправным пунктом. Восприятие – и даже еще смутное чувство удовольствия или боли – было бессознательной физикой: оно было в человеческом роде началом подлинной физики. Наше восприятие – это специфический инстинкт, носящий следы психологического превосходства нашего вида. Наша наука продолжила его.

Различные ошибки и заблуждения, изменения точки зрения в теории, различия в истолковании, необходимость условных соглашений так же мало говорят против объективности физики, как обманы чувств говорят против объективности внешнего восприятия. Тот факт, что существуют ошибки, а, значит, и необходимые поправки, является скорее доказательством того, что объект существует. Существование субъективного заблуждения доказывает существование объективной истины. Тот факт, что опыт заставляет физика разрушать, а потом строить заново, если он хочет, чтобы результаты его теории сходились с результатами опыта, доказывает, что теория имеет объективную ценность и что она имеет смысл лишь благодаря этой своей объективной ценности.

ГЛАВА II

Точное значение объективной ценности физики

– 1. Два смысла слова «объективный», смысл интуитивный и смысл эмпирический.

– 2. Интуитивный смысл уступает мало-помалу место эмпирическому смыслу.

– 3. Но он уступает его не без сопротивления: рационалистическое течение.

– 4. Эмпиризм и его понятие объективного.

– 5. Объективность физической науки должна – согласно воззрениям всех современных физиков – быть понимаема в эмпирическом смысле: Дюгем, Пуанкаре.

– 6. Доля духа, согласно этой эмпирической концепции; все физики признают ее; но роль духа не имеет ничего категорического. Все, что носит категорический характер, идет от опыта.

1. Итак, физическая теория имеет объективную ценность. Но слово «объективный», как и все наиболее общие термины, как и все философские выражения, истрепавшиеся в результате бесчисленных контроверз, довольно неопределенно, – и поэтому утверждение, что физическая теория имеет объективную ценность, не имеет само по себе большого смысла. Надо точнее формулировать, что понимают под ним.

Бесчисленные оттенки слова «объективный», полученные им в зависимости от различных систем, могут быть сведены к двум различным и до известной степени противоположным смыслам: смыслу интуитивному или рациональному, и смыслу эмпирическому.

Интуитивный (или рациональный) смысл слово «объективный» принимает в философии понятия и в схоластической философии, в реалистической теории универсалий. В этом случае, исходя из некоторого априорного данного нашего духа, превращают следствия спекулятивного рассуждения в абсолютные реальности. Субъект ставится мерой объекта.

2. Резкой реакцией против этого реализма является номинализм и исторически связанный с ним эмпиризм. Но и они верят в объективность познания, только они считают объективным не тот же самый элемент, что реализм. Согласно им, наоборот, логическое понятие, абстрактная или отвлеченная идея, априорная спекуляция, по существу субъективны. Это – точки зрения духа, символы, созданные им и получающие свою ценность лишь от того, что они покрывают собой. Объективно то, что дано извне, что навязывается нам опытом, чего мы не делаем, но что делается независимо от нас и до известной степени делает нас. В своем дальнейшем развитии эмпиризм будет все более выдвигать эту последнюю черту и под конец станет рассматривать дух как создание опыта.

3. Это течение, побуждающее придать слову «объективный» эмпирический смысл, устанавливается во всей своей цельности не сразу. Старые привычки мысли остаются, и с этой точки зрения можно сказать, что картезианство, лейбницианство, кантианство, идеализм XIX века всегда уделяют интуитивному объективизму его долю, но долю гораздо меньшую, чем та, которую признавала философия понятия.

Говоря по правде, они скорее обновляют интуитивный и рациональный смысл термина «объективный», чтобы установить согласие между ним и эмпирическими потребностями современной мысли, и многие из их истолкователей не обращают достаточного внимания на это новое усилие, ведущее за собой новую концепцию. Эти истолкователи пренебрегают всевозрастающим значением, приписываемым рационализмом опыту, и в результате они постепенно начинают смешивать опытный метод с рациональным методом. Но при всем том очевидно, что великая рационально-идеалистическая философская традиция сохранила интуитивное понимание объективности.

Абстрактная идея, понятие, создание духа в утилитарно-символических целях, – все это не имеет более объективной ценности. Познание не проистекает целиком из того, что привносится извне. Можно было бы почти сказать, что опыт имеет двоякое происхождение: чувственную или эмпирическую интуицию – то, что называют опытом в тесном смысле слова – и внутреннюю или рациональную интуицию, своего рода естественное просветление духа, которая также раскрывает перед нами объективные реальности. Чувственная интуиция имеет ценность лишь постольку, поскольку она гарантирована рациональной интуицией, поскольку она целиком проникнута ею.

Так как и здесь для получения чего-нибудь объективного мы должны, в конечном счете, восходить до рациональной интуиции и так как она имеет кардинальное значение, то перед нами здесь опять-таки интуитивное, а не эмпирическое значение термина «объективный». Я буду называть это новое интуитивное значение выражением: современная интуитивная объективность, чтобы отличать ее от интуитивной объективности философии понятия. Она противоположна, действительно, этой последней, и потому что она прямо отрицает объективность идеи, т. е. того умопостигаемого мира, который открыл Платон, когда он изгнал чувственный опыт, потому что она номиналистична и что, следовательно, она не только не противостоит чувственному опыту, чтобы утвердить его, но соединяется с ним, чтобы подтвердить его. Она противоположна также интуитивной объективности древней философии в том, что рациональная интуиция есть тоже своего рода опыт. Она не сверхчувственное откровение, но она, вместе с картезианцами и Лейбницем, ставит нас лицом к лицу с частной, индивидуальной, живой реальностью, а, вместе с кантианцами, с отношением, столь же реальным, как чувственные явления, и отделимым от них лишь путем позднейшего и искусственного анализа. Согласно Канту мы в самом опыте открываем общие формы опыта; в известном смысл это, значит, данные опыта. Для картезианцев эта интуиция своего рода высший опыт, более прямой и непосредственный, чем чувственное восприятие. Научное познание основано на этих интуициях. И, может быть, с исторической точки зрения будет не слишком смело сказать, что интуиция первых истин есть у всех этих философов результат более или менее сознательного усилия, чтобы обеспечить непоколебимым образом научную истину.

Итак, объективность науки имеет своей гарантией или прямую интуицию объекта или же (когда утверждают вместе с Кантом относительность науки и ее бесповоротный разрыв с метафизикой) общие и необходимые интуиции, полагаемые духом и придающие их форму всем эмпирическим отношениям, т. е. всем нашим познаниям. В занимающем нас теперь вопросе мы можем отвлечься от этого различия (с которым мы встретимся еще ниже) и мы приходим к следующему заключению: вся череда рационалистических философов верит в объективность науки, но основывает эту объективность на внутреннем опыте, на данных, находимых при анализе субъекта. Субъект находит в себе наряду с абстрактными и общими идеями, которые он ощущает как субъективные, изменчивые и мимолетные, следовательно, как не имеющие субстанции и реальности, понятия, которые сопротивляются ему, которые принудительно навязываются ему, хочет ли он этого или нет, которые неизменны, всеобщи и, значит, необходимы. Эти понятия обладают, таким образом, всей той реальностью, которую способно приобрести человеческое познание, всей той объективностью, которой мы можем достигнуть: целокупной, метафизической объективностью – от Декарта до Канта – относительной объективностью, начиная с Канта.

Но, хотя объект и не один и тот же, дело идет всегда об объективности, основывающейся на внутренней интуиции.

4. Наряду с этой концепцией существует другая, порывающая гораздо более радикально с интуитивной спекуляцией и наукой схоластики. Почти все ученые, начиная с XVIII века, принимают эту концепцию, а эмпирические философы излагают ее существенные черты.

Все, что исходит от субъекта, в некотором роде производно и вторично. Это – копия, а не модель. Его гарантия не в духе, а вне духа. При анализе известных понятий привычка может заставить нас верить в неизменный, устойчивый, сопротивляющейся остаток, который не вытекает из опыта и который не есть простое совпадение ощущений; но здесь перед нами только результат привычки. Станем анализировать этот остаток, и вскоре он разложится на ряд следов, оставленных чувственным опытом. Путем некоторого ряда усилий и ухищрений можно было бы уничтожить эту привычку, заменить ее противоположной привычкой (Стюарт Милль). Разве это не доказывает, что мы могли бы отлично мыслить и иначе, что ничто в мысли не носит всеобщего и универсального характера? Где же гарантия в истинности наших заключений? Возможна ли при этих условиях наука? Не является ли скептицизм конечным выводом из подобного эмпиризма?

Этот вывод был бы скороспелым. Все, что существует в нашем духе, происходит из опыта: как то, что неизменно, устойчиво, что принудительно навязывается нам в качестве необходимой привычки, так и все остальное. Из этого следует, что неизменное, устойчивое, принудительно навязывающееся нам, как необходимая привычка, показывает, что опыт неизменен, устойчив и представляет необходимый порядок (Спенсер). Сам тот факт, что субъективный мир, не имеющий сам по себе никакой оригинальности, разделяется на две области – область иллюзорного, мимолетного, область сновидения и заблуждения, и область постоянного, реального и истинного, показывает, что в опыте существуют необходимые и всеобщие отношения. Данные в опыте последовательности и одновременности отражаются в нашем уме. Дело науки – анализировать их. Если бы то, что мы называем опытом, если бы совокупность наших представлений имела постоянно форму образов сновидения, то никакая наука не была бы возможна. Не было бы ни иллюзий, ни реальности; все было бы иллюзорно и все было бы также реально. Так как субъективное и объективное сливались бы тогда, то проблема объективности никогда бы не была поднята. Но, так как в нашем духе – верном образе вещей – вырисовывается нечто, носящее систематический характер, то тем самым (это – логическое заключение, неизбежное, раз приняты посылки эмпиризма) условия наших представлений и их отношения образуют систему, которую поставленный методически опыт сумеет нам мало-помалу раскрыть. Отсюда вытекает возможность физико-химических наук, как и возможность всякой науки вообще. И в то самое время, как ставится проблема объективности, она и решается, потому что науки могут существовать лишь, поскольку он объективны. Знание заключается в том, чтобы найти нечто объективное, т. е. чтобы заметить нечто, не зависящее нисколько от тех комбинаций, которые может устроить наше воображение и наша спекулятивная способность с помощью заимствованных нами из опыта элементов, но принудительно навязывающееся нам, даже вопреки нам, нашим желаниям, нашим усилиям, потому что опыт представляет это нам в таком виде, а не иначе.

Таким образом, в современной критике познания интуитивному значению слова «объективный» противостоит еще второе значение, эмпирическое значение. «Объективный» здесь означает: то, что дано в нашем опыте восприятия и что противится всякой попытке представить его нашим чувствам иначе, чем оно представилось в первый раз. Нечто внешнее представляется нам и, представляясь, принудительно навязывается.

5. Какого из этих двух значений придерживаются современные физики, когда они утверждают, что физика объективна? Анализируя их взгляды, нетрудно найти ответ на этот вопрос. Все современные физики признают объективность физики и все также признают, что эта объективность по существу эмпирического характера. Объективность физики заключается в совпадении выдвигаемых ею отношений с отношениями, находимыми в нашем чувственном опыте.

Так, Дюгем, принимающий, что теория есть целиком надстройка, созданная духом и присоединенная им к результатам опыта, утверждает, что все, идущее от духа, произвольно: формы мышления, категории – а из них он упоминает всегда только одну, принцип тождества и противоречия – играют роль лишь при возведении этой теоретической надстройки.

Но теория, построенная с помощью этих категорий и при непременном условии подчинения им (всякая теория должна согласоваться с принципом тождества и противоречия и с другими принципами – буде таковые есть – обосновывающими математическое доказательство) не имеет объективного значения сама по себе. А это значит, что, если теория может иметь какое-нибудь объективное значение, то оно будет дано ей не категориями духа и не интуицией. Все, что идет от духа, по неизбежности субъективно.

Действительно, объективное значение теория получает – разумеется, с логической точки зрения, а не с точки зрения психологического генезиса – благодаря совпадению результатов ее с результатами опыта. Объективное значение физической теории безусловно эмпирического порядка.

Можно было бы, правда, подумать, что логические категории включены в опыт и придают ему необходимость и ценность логического порядка. Но это совсем не так. Наоборот, вся та школа, которую можно было бы связать с именем Дюгема, не допускает, что вещи совершаются согласно логическим законам. Было даже указано, что все открытые эмпирически отношения первоначально резко расходились с требованиями разума, противоречили общим привычкам мысли и тому, что можно было бы вывести из них согласно общепринятым логическим принципам. Дюгем заботливо отличает то, что согласно с принципом противоречия, что можно утверждать во имя этого принципа, и эмпирические результаты. Те следствия, которые можно утверждать во имя принципа противоречия, субъективны и произвольны. Не может быть речи об их объективной ценности. Объективную ценность имеет лишь то, что дается опытом. Все, что выводится согласно с законами духа, может быть принято или отвергнуто в зависимости только от даваемого опытом ответа. То, что привносит с собою дух, не только не придает объективной ценности теории, но, наоборот, уничтожило бы всю ее объективность, если бы затем теория не возвращала ей объективного характера.

То же самое можно сказать и относительно Пуанкаре. Условный характер придает принципам физики (при чем не следует забывать всех ограничений, связанных с смыслом слова «условный» в философии этого ученого) исправление духом опытного отношения, подстановка некоторого, полагаемого духом, термина на место эмпирического данного. Поскольку термин этот удаляется от эмпирического данного, постольку он субъективен и произволен. И здесь то, что исходит от субъекта, искажает объективность теории. А объективность эта основывается на той огромной роли, которую продолжает играть опыт. Следовательно, объективность здесь эмпирического характера, а не интуитивного и рационального. Но тогда мы, несмотря на критическую противоположность доктрин, становимся на ту самую почву, на которую стала современная механическая концепция.

Следовательно, объективность физической теории имеет своим единственным источником опыт. Она – эмпирического порядка.

6. Не следует, впрочем, считать этот эмпиризм слепым и неразумным. Теперь не найдется ни одного человека, который стал бы утверждать, что «идея» не играет никакой роли в науке и должна быть поэтому изгнана. В этом отношении классическая аргументация Клод Бернара имела решающее значение. Все концепции, даже наиболее непримиримые механистические концепции – и, может быть, именно наиболее непримиримые механистические концепции – утверждают, что дух играет необходимую роль в теоретической физике. Ведь последняя начинает всегда с предвосхищения опыта, с гипотезы. Механисты, в частности Больтцман, когда они критикуют энергетику, опираются не только на право, но и на необходимость делать гипотезы, иметь предвзятые идеи, чтобы подвергать их потом проверке опытом и вызывать таким образом открытия. Успехи науки непосредственно связаны с ролью идеи, с той долей, которую дух имеет, и не может не иметь, в опыте. Механистическая концепция, если взять ее в ее гипотетических элементах (например, в учении об атомистическом строении материи), есть лишь совокупность идей, необходимых для прогресса физико-химических наук. И Больтцману нетрудно доказать, что в так называемых им «математической феноменологии» (которая по содержанию своему соответствует приблизительно систематизации Дюгема) и «общей феноменологии»2(энергетике Маха или Оствальда) мы имеем постоянно обращение к гипотезе.

Но что, как мне кажется, особенно характеризует все развитие теоретической физики во второй половине XIX века, что окончательно устанавливает эмпирическое значение объективности физики – это то, что роль духа, хотя она и необходима, все же субъективна. Она нисколько не напоминает роли интуиции в картезианстве или роли категорий в кантианстве. Она не придает никакой точной формы, никакой частной особенности опыту. Опыт сам по себе независим, абсолютно независим от мысли. Законы духа царят в области произвольного. Они имеют силу для комбинации наших представлений, которая сама по себе не заключает ничего объективного и необходимого. Вопрос об истине или заблуждении поднимается лишь тогда, когда начинают сопоставлять или целиком всю эту комбинацию, или результаты ее с результатами опыта. Будет ли дело идти о теории произвольного у Дюгема, или формуле удобного у Пуанкаре, или об экономии мысли у Маха, или наконец, о гипотезе механистов – все эти теории могут быть отличными от того, что они суть, и все-таки превосходно согласоваться с законами духа. Если он будут признаны, то вовсе не в силу каких-нибудь соображений, касающихся рациональной или априорной необходимости. Решающее значение имеет здесь опыт. Эти теории могли бы даже – будь это возможным, – нарушать то, что мы считаем необходимыми законами духа; они могли бы не согласоваться с требованиями субъекта. И все-таки – по воззрениям всех современных физиков – это не было бы основанием для отвержения их. Основание, заставляющее принять или отвергнуть их, должно быть исключительно опытного порядка.

Таким образом законы, свойственные духу, могут иметь значение для логики или чистой математики; но они не имеют никакой принудительной силы для физики. Они не обосновывают ничего в области физики; один только опыт может сказать здесь свое решительное слово. Все современные физики в один голос утверждают, что по отношению к физико-химическим наукам единственным критерием правильности теории является опыт. Дух, конечно, тоже играет здесь известную роль. Он идет навстречу опыту и, следовательно, законам природы (переворачивая картезианское положение). Но эту роль он может играть различными способами, – лишь бы только он ее играл.

ГЛABA III

Релятивизм современной физики

– 1. Влияние философии на науку в позитивистском смысле.

– 2. Картезианская концепция физической науки: ее метафизический догматизм.

– 3. Традиционная механистическая теория является наследницей этой концепции, даже когда она выступает в качестве чисто опытного учения.

– 4. Современная физика прямо противоположна этой концепции. В ней нет уже места интеллектуальной интуиции: опыт есть мера истины. Это, однако, не значит, что современная физика более уже не рационалистична. Но разум существует здесь лишь как некоторое зависимое от опыта.

– 5. Релятивизм современной физики: в каком смысле следует понимать его.

– 6. Элементы в современной механистической теории: это уже не реальности, не положения; они определяются лишь с помощью отношений.

– 7. Общий взгляд на опытный релативизм современной физики.

1. Все современные физики единогласно признают объективную ценность физико-химических наук, понимая это выражение: «объективная ценность» в чисто эмпирическом смысле. Из этого вытекает новое следствие: объективная ценность физико-химических наук – феноменального порядка. В этом пункте влияние Кондильяка, Юма, а в особенности Канта и позитивизма, пропитало собой совершенно научный дух второй половины XIX века.

Здесь, может быть, один из тех пунктов, в которых можно лучше всего наблюдать прямое влияние на частные науки тех общих размышлений, которые составляют философию. Это действие бесспорно логически, потому что всякая философская система занимается лишь тем, что сначала анализирует, а затем синтезирует в весьма общих формулах интеллектуальные потребности, или, лучше, интеллектуальные требования, предъявляемые движением и необходимым развитием идей. Это действие – в случаях, подобных рассматриваемому здесь – бесспорно и фактически. Нельзя сказать, что философия здесь последовала за наукой. Нельзя сказать, что философия волей-неволей писала то, что диктовала ей наука, ибо исторически философский релятивизм и позитивизм предшествовали на полстолетия, и больше, научному релятивизму и позитивизму.

Разумеется, лишь благодаря размышлению над наукой и ее результатами – и в особенности благодаря размышлениям над наукой Ньютона, более положительного или менее реалистичного, чем бывшие когда-либо до него или в его время ученые – разумеется, лишь благодаря этому размышлению Беркли, Юм, Кондильяк сумели дать критику реалистического остатка науки Возрождения. И Кант был пробужден от своего догматического сна соединенным влиянием Ньютона и Юма. Но, если философы нашли при анализе науки и ее результатов основы релятивистической и позитивистической теории, то в сочинениях ученых они вовсе не нашли выражения или хотя бы указания на эту теорию. Надо было истолковать путем методического размышления над науками той эпохи природу научного рассуждения и ценность его результатов. Это истолкование было совершенно философским и по качествам тех лиц, которые занялись им, и по их диалектическому и отвлеченному методу. Построив философскую теории науки, пришлось затем указать ясно ее область и ценность, в то время как большинство ученых оставались еще – и должны были довольно долго оставаться – наивно догматическими.

Но и этим наивным догматизмом они обязаны были философам и картезианскому влиянию. Таким образом, весь этот вопрос о ценности науки есть иллюстрация необходимых, постоянных и огромных по своему значению и результатам влияний друг на друга науки и философии. И даже более, это – иллюстрация того необходимого, постоянного и огромного влияния, которое оказывает непосредственно общий философский дух на научный дух. Если можно сказать, что великая философская традиция постоянно вдохновлялась современной ей наукой и что величайшие философы были и учеными, то к этому следует прибавить, что благодаря обратному действию философия способствовала утончению общего духа науки, в особенности физической науки. Она дала истолкование ее, которое неявно содержалось в результатах, полученных учеными, но которое не было выявлено и ясно формулировано ни у одного из них. Она анализировала ту атмосферу, в которой живут ученые и которой, по большей части, они живут, не отдавая себе в том, отчета, подобно тому как люди живут воздухом. Благодаря этому общие исследования науки и научная критика, которые, согласно Канту, составляют собственно философию и которые в значительнейшей мере составляли ее всегда у великих философов, оказали и оказывают бесспорную и необходимую услугу наукам.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.