658

Ср. т. 11, 25 [101]: «Греческие философы искали “счастье” не иначе как в форме того, чтобы находить себя прекрасными: создавать из себя статую, чей вид доставляет удовольствие (не вызывает страха и отвращения). / “Самый безобразный человек” как идеал мышления, отрицающего мир. Но и религии суть результат стремления к красоте (или к возможности её выносить); крайним следствием было бы осознание абсолютного безобразия человека, бытие без бога, без разума и т. д. — чистый буддизм. Чем безобразнее, тем лучше. / Эту крайнюю форму отрицания мира искал я. “Всё — страдание”, всё ложь, что кажется “добрым” (счастье и т. д.). И вместо того чтобы сказать “всё — страдание” я сказал: всё есть причинение страдания, умерщвление, даже в лучшем человеке. / “Всё видимость” — всё ложь. / “Всё страдание” — всё причинение боли, умерщвление, / уничтожение, несправедливость. / Сама жизнь есть противоположность “истины” и “добра” — ego. / Утверждать жизнь — означает то же, что утверждать ложь. — Следовательно, жить можно лишь с абсолютно аморальным мышлением. С его помощью выносят мораль и стремление к приукрашиванию. — Но невинности лжи больше нет!» 31 [49]: «— без бога, без блага, без духа — мы выдумали его, самого безобразного из людей!» Vs (Z II 9): «Самый безобразный из людей, — / “Как, ты уже хочешь уйти, ты, твёрдый, святой? Ну что ж! Тогда возьми с собой и моё последнее, худшее слово: давно берёг я его для тебя. / Слушай же, о Заратустра, мою лучшую загадку, мою тайну: это я, я — убил бога. / Ведь ты, конечно, знаешь: он видел самое глубокое в самом безобразном человеке, весь его сокровенный позор и безобразие, он пробирался в самые грязные мои закоулки. / Бог должен был умереть, этот любопытный, сверх-назойливый, — такому свидетелю хотел я отомстить — или самому не жить! / Бог, который видел всё, даже человека, — этот бог должен был умереть! Человек не выносит, когда такой свидетель — жив!” / — Так говорил самый безобразный человек; Заратустра же слушал его слова с невозмутимым лицом, как тот, кто сейчас не готов к Да и Нет. А когда тот перестал хрипеть и сморкаться, Заратустра снова пошёл своей дорогой, более задумчивый, чем прежде: ибо он вопрошал себя и не мог легко дать себе ответ: / “Как? Неужели это был высший человек, чей крик я слышал? Я ещё не находил того, кто ненавидел бы себя глубже. / Это тоже высота, и я люблю великого презирающего. Ибо человек есть нечто, что до?лжно преодолеть. И возможно, этот самый безобразный человек справедливо роптал так долго и тяжело на своё безобразие? Возможно, в безобразном яйце скрывается будущая прекрасная птица? / Как беден человек и безобразен, как хрипит он, как полон скрытого стыда! Мне говорят, что человек любит себя: / Этот не любил и не уважал себя; и кто до сих пор безмерно и беспримерно презирал людей, — не был ли именно он величайшим благодетелем человека? / Я люблю великих презирающих, ибо они становятся стрелами тоски; нисходящих люблю я, ибо в них поднимается человек”. — / Так говорил Заратустра». 32 [4]: «К “самому безобразному человеку”. / Не отчаивайся, о душа моя, из-за человека! Лучше услаждай свой взор всем тем, что есть в нём злого, странного и ужасного! / “Человек зол” — так говорили мне в утешение мудрецы всех времён. О, если бы Сегодня научило меня вздыхать: “Как! Неужели это всё ещё правда?” / “Как? Утешения больше нет?” Так вздыхало моё малодушие. Но меня утешил этот божественнейший».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.