Глава 12. Марксизм после крушения коммунистических режимов

Глава 12. Марксизм после крушения коммунистических режимов

Марксизму… неминуемо назначено погибнуть, рано иди поздно, и это относится и к его форме как теории… В ретроспективе (и только в ретроспективе) по тому, как он погибнет, будет возможно сказать, из какого теста был сделан марксизм.

Balibar 1991, 154

Смерть Маркса констатировали регулярно и столь же часто его реанимировали. Подобно любому мыслителю его масштаба, прежде всего Маркса стоит перечитывать в свете текущих реальностей. Сегодня вновь умирает не только Маркс, но и целый ряд государств, которые назвались марксистско-ленинскими и, в основном, разваливаются. Кого-то это радует, кого-то печалит, но мало кто пытается подвести разумный и всесторонний итог этому опыту.

Вспомним вначале, что марксизм — не полное собрание идей и сочинений Маркса, но уж скорее множество теорий, анализов и рецептов политического действия, несомненно, вдохновленных рассуждениями Маркса, из которых сделали нечто вроде догмы. Эта версия марксизма, доминирующая версия, явилась продуктом деятельности двух исторически существовавших партий, которые ее сконструировали, в тандеме и последовательно, совместно, но не в сотрудничестве друг с другом: германской социал-демократической партии (особенно до 1914 г.) и партии большевиков, позднее ставшей Коммунистической партией Советского Союза.

Хотя эта доминирующая версия марксизма никогда не была единственной, другие версии имели крайне ограниченную аудиторию, по крайней мере, до сравнительно недавнего времени. Истинные истоки «взрыва» марксизма, о котором писал Лефевр (Lefebvre 1980), можно обнаружить в мировой революции 1968 г. Это событие более или менее совпадает с наступлением брежневского застоя в СССР и с последующим ростом неупорядочности и дезинтеграции внутри так называемого социалистического блока.

Это совпадение несколько запутывает анализ, ибо оно вовлекает нас в непростое дело разграничения аргументов «марксизма партий» (доминирующей версии марксизма) — которые оказались сильно скомпрометированы, если не вовсе опровергнуты, крушением «реального социализма» — и аргументов самого Маркса (или по крайней мере тех аспектов его мысли и марксистской практики), которые не имели отношения, по крайней мере существенного, к этому историческому опыту. Мой аргумент достаточно прост. Умер марксизм как теория современности, теория, развивавшаяся вкупе с теорией современности либерализма, в действительности во многом вдохновлявшаяся ею. Еще не умер марксизм как критика современности и ее исторического проявления — капиталистической мироэкономики. Умер марксизм-ленинизм как реформистская стратегия. Еще не умер антисистемный напор — народный и «марксовский» (Marxian)[130] в своем языковом выражении — который вдохновляет реальные силы общества.

Я полагаю, что доминирующий марксизм, ставший марксизмом-ленинизмом, основывался на пяти основных предположениях, выработанных не учеными-марксоведами, а воинствующими марксистами, как явствует из практики партий за долгие годы.

Для того чтобы достичь коммунистического общества — конечной цели человечества, необходимым первым шагом было как можно быстрее взять государственную власть. Это возможно лишь путем совершения революции.

Этот тезис не столь самоочевиден, как кажется. Что значит — «взять государственную власть»? И еще труднее: что есть «революция»? Внутрипартийные дебаты по этим тактическим вопросам всегда были жаркими, но так никогда и не привели к окончательным выводам. Именно поэтому собственно политические решения были во многом разнообразны и неизменно носили несколько оппортунистический характер.

Однако же, преобладали два образа: либо народное восстание, либо ошеломляющая победа на выборах. В том и другом видели событие, приводящее в движение кардинальные, далеко идущие перемены во властных структурах, после которых поворот вспять считался невозможным.

Партии вне власти любыми доступными им средствами стремились достичь такого поворотного пункта. Достигавшие власти (пусть даже путем, не предусмотренным в теории) любыми средствами стремились остаться у власти, чтобы тем самым доказать, что «революция», в самом деле, являлась необратимым поворотным пунктом. Приход партии к власти в этом смысле виделся аналогичным пришествию Христа на землю. Он не представлял собою конца времен — куда там, — но это был такой момент, когда история трансформировалась. События 1989–1991 гг. оказались таким потрясением, особенно для марксистов-ленинцев, именно потому, что эти события камня на камне не оставили от концепции необратимой исторической трансформации. Это было больше, чем глубокое разочарование, эти события означали ниспровержение базовых посылок политического действия.

Для того чтобы взять и удержать в своих руках государственную власть, так называемым прогрессивным силам и/или рабочему классу было крайне важно создать всеобщую организованную партию.

Независимо от того, была ли то массовая партия, за которую выступали германские социал-демократы, или же партия авангарда, за которую выступали большевики, этой партии полагалось играть роль духовной отчизны ее лидеров и членов, призванных посвятить всю свою жизнь достижению и удержанию государственной власти.

Тем самым в партии видели главное (даже единственное) устремление в жизни ее членов. Всякая связь с другими организациями, или даже всякий интерес вне рамок программы партии, представлялись серьезной угрозой ее дееспособности. Именно в этом, куда больше, чем в доктринальном атеизме, генезис великой подозрительности к религиям. По той же причине партия враждебно относилась к националистическим, этническим, феминистским и прочим подобным движениям.

Коротко говоря, партия декларировала, что классовые конфликты извечны, а все прочие конфликты эпифеноменальны. Посему партия неоднократно приводила доказательства того, что эти прочие схватки составляют отклонение от центральной задачи, если только они не интегрируются в текущую программу партии из сиюминутных, второстепенных, тактических соображений. Более всего партия опасалась, что ее члены не верны ей всецело и неотступно. Можно сомневаться в том, удавалось ли партиям у власти хоть когда-нибудь создать подлинно тоталитарное государство, но как будто вовсе нет сомнения, что создать тоталитарные партии им удалось.

Между этими двумя тезисами было фундаментальное противоречие. При том что второй тезис о структуре партии изначально замышлялся и казался неплохо приспособленным для мобилизации, необходимой для достижения власти, он был никуда не годным принципом, когда партия уже находилась у власти. Роль партии у власти была в высшей степени двусмысленной. В действительности, в той мере, в какой она вообще функционировала, партия у власти попросту оказывалась органом принятия решений, внутри которого крохотная группа решала все текущие вопросы. Власть руководства носила абсолютно личный характер и была окутана непрозрачным ореолом соучастия. Для большинства своих членов партия стала всего лишь инструментом индивидуальной социальной мобильности в повседневной жизни.

К тому моменту партия была чем угодно, только не духовной отчизной. Беспартийным она казалась совершенно нелегитимной структурой, а партийные относились к ней все больше цинично. Партия была реальностью, которую приходилось брать в расчет, но преданности ей не было ни у кого. Именно из-за природы партии после взятия власти «революция» не оказалась необратимой. Главной целью тех, кто стремился разрушить коммунистические режимы, было изгнать такую партию из власти, как только позволит изменившийся мировой контекст.

Для того чтобы перейти от капитализма к коммунизму, необходимо было пройти через этап, названный диктатурой пролетариата, то есть передать власть всецело и исключительно рабочему классу.

Эти два ключевых слова — диктатура и пролетариат — оба вызывали вопросы. Безотносительно к тому, какое значение придавалось «диктатуре» изначально, его реальным историческим значением явилось отрицание в этих режимах всех так называемых буржуазных гражданских прав, которые создавались (по крайней мере, частично) в парламентских демократиях «либеральных» государств. Всякая организация, не контролируемая партией, лишалась не только свободы слова, но и самого права на существование. Это же было верно для любых центров интеллектуальной деятельности, утверждавших какую-либо независимость от партии.

Тем не менее, даже если публичные дебаты представляли собой монолог, из этого не следует, что никакой политической дискуссии или разногласий не было. Однако же дебаты носили сугубо приватный характер и ограничивались горсткой людей. Изредка поднимавшийся ропот населения, который иногда накладывал кое-какие ограничения на принятие политических решений, являлся единственной формой выражения настроений народа.

Диктатура претендовала на легитимность в силу того, что государство и партия «представляли» рабочий класс. Какова была действительность? Разумеется, многие лидеры в своей юности были рабочими, — несомненно, таковых было больше, нежели в других государствах миросистемы. Но став членами правящего класса, эти лица «обуржуазивались» и составляли теперь пресловутую номенклатуру.

Несомненно, верно было и то, что среди обычных людей квалифицированные рабочие зачастую зарабатывали столько же, а то и больше, чем школьный учитель или средний «работник умственного труда». Эта ситуация представляла собой зеркальное отражение обычной иерархии заработной платы. Но перевернуть иерархию заработной платы и упразднить ее — не одно и то же.

По месту работы у рабочего не было возможности воспользоваться своими профсоюзными правами в отношении администрации предприятия. На деле возможностей выдвижения требований у рабочего было меньше, чем в несоциалистических государствах. Рабочие имели, тем не менее, существенную компенсацию: социальные гарантии (особенно гарантии сохранения рабочего места) и неявное право на низкий уровень производительности труда. Но на деле эти социальные преимущества зависели от общих доходов государственной казны, и когда государства начинали испытывать серьезные финансовые трудности, отчасти вызванные низкими уровнями производительности труда, страдала социальная «страховочная сеть». Так называемые социалистические государства более не могли выполнять свои обещания, и в результате разразился социальный кризис. Из этого кризиса возникла «Солидарность» и все последующие события.

Несмотря на все официальные речи, почти никто не думал, что действительно живет в государстве рабочих. Самое большее, считали, что живут при режиме, стремящемся к улучшению условий жизни рабочих — иными словами, в реформистском государстве. Когда те немногие преимущества, что предлагались этими государствами, пошли на убыль, режимы утратили свою социальную базу.

Социалистическое государство составляло необходимый этап на всеобщем, верном пути прогресса, ведущем в коммунистическую утопию.

Это была ленинистская (или точнее, сталинистская) версия теории прогресса, сама по себе являвшаяся наследием Просвещения, доставшейся марксизму (а также и либерализму), наследием, которое, в свою очередь, в силу определенного рода Aufliebung (снятия) было секуляризованной версией христианской эсхатологии.

Теория этапов, основанная на непоколебимой вере в прогресс, оправдывала все. Утверждая, что все, что бы партия — непогрешимый гарант прогресса — ни делала, — все правильно, эта теория обеспечивала моральные и рациональные устои не только для первых трех тезисов, но и для всяких отклонений от путей, очерченных марксистской традицией.

Поскольку каждый этап следовал правилам социальной эволюции, теоретически, регресса быть не могло. Более того, поскольку эти исторические этапы предопределялись партией, каждый член партии по определению становился апостолом прогресса. Наконец, ввиду того, что у власти теперь стояли рабочие, государство не могло не продвигаться вперед безошибочно. Теория прогресса допускала, пожалуй, даже требовала, чтобы более молодые революционные государства находились под защитой более передовых революционных государств — система иерархии старшинства, которая, как предполагалось, господствовала в семье марксистско-ленинских государств (и даже вообще всех прогрессивных государств). То, что одни описывали как империализм, другие называли естественным долгом. До тех пор, пока общественное мнение имело основания верить в реальность прогресса, это право сильнейшего не казалось слишком уж шокирующим. Но стагнация, усугублявшая латентные конфликты, возбуждала антиимпериалистические настроения, направленные против Советского Союза, и тем самым вела не только к расшатыванию марксистско-ленинских государств, но и к слому «мира» социалистических государств как такового — геополитического концепта, от которого теперь ничего не осталось.

Для того чтобы совершить переход от этапа социализма (партии у власти) к этапу коммунизма, необходимо было «строить социализм», то есть осуществлять национальное развитие.

Коммунистические партии приходили к власти в суверенных, независимых (но осажденных) государствах. В то время как Маркс предсказывал, что первые революции произойдут в наиболее технологически передовых странах, на самом деле последующие захваты власти произошли в периферийных и полупериферийных зонах мироэкономики.

Таким образом «строительство социализма» претерпело немалую метаморфозу. Оно приняло характер процесса, благодаря которому полупериферийные (и даже периферийные) государства намеревались догнать центральные зоны капиталистической мироэкономики. В этой программе было три основных элемента.

Первым из них было планирование, повлекшее за собой создание крайне тяжеловесных бюрократических структур. Эти структуры довольно неплохо справлялись со своим делом в период «первоначального накопления». Но по мере того как инфраструктура модернизировалась, аппарат планирования вынужден был брать на себя гораздо более сложные задачи, а этому препятствовала роль партии. В конечном итоге планирование превратилось в своеобразный переговорный процесс между хозяйственниками, которые постоянно задним числом пересматривали планы, с тем чтобы подогнать их под реальные результаты. Это явно было формулой неудачи.

Вторым элементом в «строительстве социализма» была тотальная индустриализация, как можно более автаркического свойства. При постановке этой цели упустили из виду тот факт, что индустриализация — это нечто большее, нежели сооружение тяжелых промышленных агрегатов, — что она заключает в себе соображения рентабельности, которые, в свою очередь, находятся в зависимости от постоянно развивающегося распространения технологий по всему миру. На деле, по мере распространения по всему миру технологического прогресса (стимулом к которому в немалой степени было «строительство социализма») промышленность социалистических государств становилась все менее и менее конкурентоспособной и оттого все менее и менее способной вносить свой вклад в догоняющее развитие.

Третьим элементом было превращение всего в товар, столь необузданное, что без иронии лицезреть его было трудно, до того являл он собой противоположность всей риторике о коммунистическом обществе.

И все же, для обеспечения планирования и индустриализации, было необходимо, чтобы труд и все прочее подчинялось рыночным трансакциям, пусть бы даже трансакции эти строго централизованно контролировались.

Вначале национальное развитие представлялось немалым достижением социалистических стран. Темпы роста были высокими, оптимизм — оправданным. Но экономическая стагнация 1970-х и 1980-х гг. показала, что эти государства являлись такими же периферийными или полупериферийными, как и все прочие государства «третьего мира». Это явилось огромным разочарованием для этих государств, прежде похвалявшихся своими быстрыми темпами национального развития.

В общем, случилось так, что один за другим, каждый из пяти тезисов партийного марксизма (реального марксизма) стал рассматриваться с известным скепсисом теми самыми лицами, благодаря которым эти режимы существовали. Избавляясь от марксизма-ленинизма, они думали, что избавляются от самого Маркса. Но это не так-то просто. Выпроводишь Маркса в дверь, а он грозится пролезть в окно. Ибо Маркс не исчерпал своего политического значения и своего интеллектуального потенциала (как раз наоборот). К этому как раз сейчас и обратимся.

Мысль Маркса содержит четыре ключевых идеи (идеи в основном, но не исключительно марксовские), которые мне кажутся по-прежнему полезными, даже незаменимыми для анализа современной миросистемы. Несмотря на весь отрицательный опыт марксистско-ленинских движений и государств в XX в. эти идеи по-прежнему высвечивают тот политический выбор, который нам надо сделать.

Классовая борьба

«Совершенно ясно, что идентичность марксизма всецело зависит от определения, важности и правомерности его анализа класса и классовой борьбы. Без этого анализа марксизма нет…» (Balibar 1991, 156).

Для начала давайте не будем забывать, что большая часть внутренней оппозиции марксистско-ленинским партиям-государствам была выражением классового конфликта, конфликта рядовых рабочих и этой новой, несколько своеобразной, разновидности буржуазии — номенклатуры. (Анализируя номенклатуру в польской ситуации 1980–1981 гг., Маркс провел бы время столь же упоительно, как при анализе классовой борьбы во Франции в период между 1848 и 1851 гг.)

Концепция о том, что различные классы имеют различные, в действительности антагонистические, интересы, — это идея, изобретенная не Марксом. Она витала в воздухе в Западной Европе во всех основных дискуссиях с 1750 по 1850 гг. Изначально это даже не была левая концепция. Однако Маркс и Энгельс придали ей немалую популярность в «Манифесте коммунистической партии», и с тех самых пор она является почти что определяющей концепцией рабочих движений.

Основных возражений этой концепции было два. Первое — возражение моральное, и стало быть, политическое. Оно строилось так: допустим, кое-где есть классовые конфликты, но они не являются чем-то неизбежным или желательным. Это равнозначно тому, что классовая борьба есть лишь один из возможных политических вариантов (а стало быть, добровольный выбор) и потому ее моральный и рациональный характер — дело отнюдь не бесспорное. Лица (обычно в правой части политического спектра), развертывающие подобную аргументацию, на деле проповедуют перед рабочим классом политику переговоров, примиренчества и соглашательства.

Какой бы действенной ни была такая политика, подобные рекомендации чужды марксистскому анализу. Хотя в письме Маркса неоспоримо присутствует определенный характерный тон морализирования, сам Маркс никогда не претендовал на то, чтобы быть проповедником или пророком. Скорее он притязал на то, чтобы быть аналитиком, научным аналитиком. Стало быть, всякий, кто желает опровергнуть Маркса, обязан поставить себя на тот же уровень анализа. Маркс не призывал рабочих (или кого-либо еще) начать классовую борьбу, он заметил, что они уже ведут такую борьбу, часто даже сами того в полной мере не осознавая.

В основе аргументации Маркса лежали две широко (если не повсеместно) принимавшиеся посылки. Первая состояла в том, что все люди стремятся улучшить материальные условия своей жизни и потому борются против тех, кто их эксплуатирует или пользуется их трудностями. Это сильное утверждение, отрицать его трудно. Тот факт, что эксплуатируемые часто слабы, смирились и боятся, и редко когда сильны, полны решимости и дерзки, быть может, верен. Но это лишь комментарий о тактических вероятностях классовой борьбы, а вовсе не опровержение ее существования.

Вторая посылка, лежащая в основе аргументации Маркса, состояла в том, что в объективно параллельных или сходных ситуациях люди имеют тенденцию действовать сходным образом, это позволяет говорить о групповых реакциях (в данном случае, о классовых реакциях), хотя, конечно же, никакая группа никогда не бывает полностью однородной или монолитной. Далее, если отказаться анализировать действия социальных групп, оказывается невозможно объяснить социальную реальность. Опять-таки, Маркс всего лишь подчеркивал историческую реальность классовой борьбы. Для того чтобы выдвинуть аргументы против этой посылки, мы должны эмпирически показать, что такого рода борьбы не происходит, что, разумеется, очень непросто. Или же надо выдвинуть аргумент, несколько более правдоподобный, о том, что замечание в отношении классовой борьбы верно, но утрировано. При таком взгляде важность классовой борьбы оказывается меньше, чем указывают марксисты, потому что другие формы борьбы выступают более рельефно. Это частое возражение, и не только справа. По всему миру аналитики подчеркивают значимость борьбы национально-освободительной, расовой, этнической, религиозной и гендерной. Ясно, что такого рода схватки существуют и они значимы, и надо признать, что марксисты (включая самого Маркса) долгое время имели тенденцию пренебрегать ими, чернить, игнорировать, даже осуждать их — по одной простой причине: их преследовал ужас перед разъединением рабочего класса и посему они всеми способами старались преодолеть это размежевание. Это подвигло их осознанно умалять теоретическую важность всякого раскола в обществе, кроме классового.

Недостаточность марксистского анализа националистической, расовой, этнической или гендерной борьбы широко отмечается уже, по меньшей мере, два десятилетия — то есть задолго до крушения коммунистических режимов в 1989 г. Однако сделаем ли мы из-за этого вывод, что все эти социальные схватки равнозначны? Маркс сам попытался показать в работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», как выступления мелких собственников-крестьян в конечном итоге явились формой борьбы рабочего класса.

Тезис о том, что классовая борьба неизбежна и имеет фундаментальное значение, никоим образом не опровергается всплеском других форм борьбы, ибо всегда возможно аргументированно заявлять, что последние являлись замаскированными формами первой (см. Wallerstein 1991a, 1991b). В самом деле, тезис Маркса во многом усиливается, до такой степени, что можно привести убедительные доказательства того, что многие классовые схватки ведутся под ярлыком борьбы между «народами». Конечно же, нам следует пояснить, как и почему так происходит. Но сделав это, мы будем иметь более твердое понимание взлетов и падений истории нового времени. Нечего и говорить, однако, что тогда уже невозможно будет превозносить заслуги единой, всеобъемлющей организованной партии.

Поляризация

Маркс придает немалое значение феномену поляризации, понимаемому в двояком смысле. С одной стороны, Маркс настаивает на тенденции к экономической поляризации, обнищанию, под которым он имеет в виду, что бедные становятся беднее, а богатые — богаче. С другой стороны, он также стремится анализировать социальную поляризацию, под которой он имеет в виду, что каждый становится или буржуа, или пролетарием, а все промежуточные и труднокатегоризуемые группы исчезают.

Тезис об обнищании давно встречает сильное сопротивление на том основании, что в течение, по крайней мере, столетия реальный доход рабочего класса в индустриальных странах повышается. Из этого делался вывод: никакой абсолютной поляризации нет и даже относительная поляризация снизилась благодаря перераспределениям государства благосостояния. Таким образом, утверждали — Маркс явно ошибался.

Безусловно верно то, что реальный доход рабочего класса (или, точнее, квалифицированных рабочих) повышался, так, что абсолютной поляризации между буржуазией и пролетариатом не произошло (хотя не столь ясно — чтб мы можем сказать об относительной поляризации). Но беря каждое индустриальное государство изолированно, мы совершаем ту же теоретическую ошибку, которую делали и марксисты, объединенные в партии, и классические либералы. В действительности, страны, о которых идет речь, являются лишь частью целого капиталистической мироэкономики и именно в рамках последней происходят процессы, описанные Марксом. Стоит взять за единицу анализа капиталистическую мироэкономику, как сразу же видишь две вещи.

Во-первых, на уровне мироэкономики обнищание постоянно. Оно не только относительное (это принимает даже Мировой банк), но носит и абсолютный характер (о чем свидетельствует, к примеру, растущая неспособность периферийных зон обеспечить достаточное количество основных продуктов питания для своего населения).

Во-вторых, наблюдение, касающееся повышающихся реальных доходов рабочего класса в индустриальных странах, искажается чрезмерно узкой перспективой. Мы часто склонны забывать, что все эти страны (изначально в основном Соединенные Штаты, но на сегодняшний день все) — это страны иммиграции, принимающие постоянный поток иммигрантов из периферийных зон, и эти иммигранты не извлекают выгод из этих повышающихся реальных доходов. А это — еще один способ напомнить об отношении классовой борьбы и борьбы «народов», на что указывалось ранее.

«Рабочий класс», реальные доходы которого действительно повышаются, состоит по большей части из местных «туземных», или этнически доминирующих, групп. Нижний слой, однако, — это слой преимущественно иммигрантов первого или второго поколения, для которых экономическая поляризация остается реальностью. Не будучи «местного» происхождения, они имеют тенденцию вести свою классовую борьбу под знаменем борьбы за права угнетенных рас и этнических групп. Социальную поляризацию можно отрицать, лишь давая истинной буржуазии и пролетариату чересчур узкие определения (по преимуществу отражающие социальную ситуацию XIX в.). Если же мы применим более полезное определение — лица, живущие по существу на текущие доходы, которые, однако же, поляризуются — то тогда увидим, что Маркс был совершенно прав. Даже большая доля населения мира попадает в ту или другую категорию. Они живут не со своей собственности и не на ренту, но на доход, который извлекают из своего включения в настоящее время в реальные экономические процессы мира.

Идеология

Маркс был материалистом. Он полагал, что идеи не приходят из ниоткуда и не являются просто продуктом раздумий интеллектуалов. Наши идеи, наши науки отражают социальную реальность нашей жизни, говорил он, и в этом смысле все наши идеи производны от конкретного идеологического климата. Многие с удовольствием указали, что эта логика должна быть приложима и к самому Марксу, и к рабочему классу, который Маркс поместил в специальную категорию, так как считал его универсальным классом. Разумеется, эта критика правомерна, но она лишь расширяет ту область, к которой применимы аргументы Маркса.

Сегодня, когда вновь открылось для обсуждения все историческое и обществоведческое интеллектуальное наследие XIX в., размышлять о социальных базисах наших идей и наших мыслителей представляется необходимым как никогда. Очевидно, что не Марксом выдуман тезис о социальной детерминации идей, даже несмотря на то, что этот тезис оказался связан с его мировоззрением. Общепринято считать этот тезис марксовским. Поэтому нет оснований недооценивать как важность анализа идеологий (включая марксизм), так и важность вклада Маркса в этот анализ.

Отчуждение

Концепт отчуждения известен менее других, поскольку сам Маркс использовал его не столь часто. Тем более, что некоторые аналитики даже приписывают этот концепт только «молодому Марксу» и потому отметают его. В этом они явно не правы, поскольку, как мне кажется, концепт отчуждения имеет фундаментальное значение для мысли Маркса.

Рассматривая отчуждение как воплощение зол капиталистической цивилизации, Маркс в его ликвидации видел величайшее достижение будущего коммунистического общества. Ибо, по Марксу, отчуждение есть тот недуг, который, в своем главном воплощении — собственности — разрушает цельность человеческой личности. Бороться против отчуждения — значит, бороться за то, чтобы восстановить людям их достоинство.

Оспаривать этот тезис можно единственным образом: выдвигать доказательства того, что отчуждение есть неизбежное зло (своего рода первородный грех), что с ним невозможно что-либо сделать, разве что со временем можно ослабить его наиболее губительные выражения. Тем не менее, трудно было бы отрицать, что глубинной причиной всех значительных социальных возмущений нашего времени является не что иное, как отчуждение.

Маркс предлагает нам возможность представить социальный порядок иного типа. Несомненно, его часто упрекали в том, что он недостаточно ясно проговаривал свои утопии, но тогда это предстоит сделать нам. Его мысль никуда не делась. Если ее полностью игнорировать, кому, или чему, это пойдет на пользу?

Литература

Balibar Etienne. From class struggle to classless struggle? // Race, nation, class, ed. E. Balibar and I. Wallerstein. London: Verso. L: Verso, 1991. P. 153–184.

Lefebvre Henri. Marxism exploded // Review, 4, 1985. P. 19–32.

Wallerstein Immanuel. Class conflict in the capitalist world-economy // Race, nation, class, ed. E. Balibar and I. Wallerstein. London: Verso. L: Verso, 1991. P. 115–124.

Wallerstein Immanuel. Social conflict in post-independence Black Africa: the concepts of race and status-group reconsidered // Race, nation, class, ed. E. Balibar and I. Wallerstein. London: Verso. L: Verso, 1991. P. 187–203.