Введение

Введение

есть веков отделяют нас от того времени, когда жил и работал выдающийся западноевропейский философ, активный борец против папства Уильям Оккам. Его творчество относится к позднему этапу в развитии философии феодального общества, к тому времени, когда схоластика вступила в полосу кризиса и на интеллектуальном горизонте забрезжили первые огоньки, предвещавшие возникновение математического естествознания и философии Нового времени.

Изучение этого периода, а также достижения советской и зарубежной медиевистики убеждают в «неправильности довольно широко распространенной точки зрения, согласно которой философия западноевропейского феодального общества настолько срослась с теологией, что практически от нее неотличима, а для современной нам науки не представляет якобы ни малейшего интереса» (29, 180)[1]. Нередко на средневековую философию смотрят сквозь призму того к ней пренебрежения, которое было свойственно представителям философии раннебуржуазного общества XVII столетия.

Философия феодального общества занимает целое тысячелетие (VI—XVI вв.); не удивительно поэтому, что для нее характерно большое количество проблем и даже творческое разнообразие в характере их решения. Классики марксизма-ленинизма отмечали наличие в ней прогрессивных течений — номинализма, натуралистически-пантеистических доктрин и специфических теологических ересей, исподволь подготавливавших грядущую Реформацию.

Конечно, в целом философские системы, относящиеся к этой полосе в истории человеческой мысли, отличаются определенной консервативностью, и вряд ли прав католический философ Э. Жильсон, стремящийся в своей книге «История христианской философии в средние века» (1954) провести прямую линию преемственности от средневековой философии к учениям «новаторов» XVII в. Модернизация — ненадежный помощник в деле адекватного анализа философии прошлых столетий. Но говорим ли мы о раннем (патриотическом) периоде средневековья, о периоде ранней (IX—XII вв.) и зрелой (XIII в.) схоластики или же о времени ее начавшегося упадка (XIV в.) — всюду мы встретим весьма специфические формы борьбы между прогрессивной материалистической тенденцией и многообразными идеалистическими течениями. Непримиримыми противниками последних явились своеобразные теологические ереси, номинализм и натуралистический пантеизм — эти «три кита» оппозиции официальному схоластическому мировоззрению. Прогрессивные тенденции, вершиной которых можно считать Шартрскую школу XII в., идеи Абеляра и Оксфордской школы с Роджером Бэконом, а также творчество Оккама, не нуждаются в модернизации. «Подновлять» же реакционные учения — значит в какой-то мере участвовать в их пропаганде.

Оккам не мог не испытать влияния современных ему западных авторитетов; для него не прошли бесследно и достижения арабоязычной средневековой мысли. Видное место в системе взглядов Оккама занимает проблема отношения к христианской догматике и институту папства. От появления во второй половине I в. христианской религии, означавшего, по словам К. Маркса, крах античного миропорядка, до превращения ее в значительную духовную силу в Римской империи прошло не менее двух столетий, наполненных борьбой императорской власти уже пошатнувшегося Рима с различными христианскими мистическими сектами (христианизированным неоплатонизмом, гностиками, оригенистами). Ко времени Оккама история христианства охватывала уже 13 столетий.

Религиозно-церковное мировоззрение становится идеологической санкцией социально-экономической структуры феодализма. Общими чертами этого и ставшего в определенной степени его придатком философского мировоззрения были идеализм (в том числе спиритуалистического толка), тяготение к мистицизму (нередко скрывающемуся под псевдорационалистической оболочкой), полная нетерпимость к инакомыслящим и воинствующий догматизм. Последний проявляется, в частности, в вербалистском стиле доказательств, согласно которым апелляции к цитатам из Священного писания, из сочинений «отцов церкви» и канонизированных авторитетов (будь то Василий Кесарийский, Бонавентура или Фома Аквинский) являлись главным и фундаментальным способом обоснования «истинности» тех или иных положений. Оккам и его школа сознательно способствовали дискредитации такого способа аргументации.

Оккам принадлежит к числу крупнейших средневековых логиков. В ту пору логика, по примеру арабоязычных перипатетиков, считалась основой всякой методологии. Как составную часть философии, логику называли «вершиной всех знаний», «наукой наук», «хранительницей всех познаний» и т. п. Именно в области логики мыслители той эпохи оставили для нас наиболее значительные теоретические ценности, сохраняющие в определенном смысле свое значение и поныне. Достижение концептуальности в освещении истории средневековой философии вряд ли возможно без учета сложного характера взаимоотношения гносеологических и логических доктрин того периода. Поэтому в данной книге сделана попытка раскрыть «механизм» взаимодействия гносеологических и онтологических учений Оккама с его собственно логическими взглядами.

Оккам многое сделал для развития схоластической логики, выступившей, как это теперь совершенно ясно, предшественницей отдельных идей современной математической логики; у него больше работ по философии и логике, чем по теологии. Разумеется, теоцентрическое мировоззрение средневековья не могло ставиться Оккамом под сомнение. Для средневековой теологии в целом было характерно своеобразное удвоение мира. Согласно теологическим представлениям, мир — это не что иное, как книга, написанная божественной рукой, а потому любой мирской предмет якобы наполнен специфическим внутренним смыслом и представляет собой некоторый фиксированный символ определенных божественных предначертаний. В целом посюсторонний мир трактовался как бледный символ мира «потустороннего». Для средних веков были характерны скорее «моральные», нежели «физические», акценты. На Земле, «превращенной» в арену драматического взаимодействия бога, дьявола и человека, все физическое рассматривалось как иллюстрация и символизация добродетелей или же, наоборот, пороков. В принципе морально «поврежденным» считалось все телесное и так или иначе связанное с чувственностью.

При теологической интерпретации природы придерживались трех основных линий истолкования. Первая была антропоморфической и связывалась с уподоблением отношений между вещами отношениям между людьми и так называемыми духовными силами. Вторая линия была телеологической в смысле наивного и одновременно мистического внешнего целеполагания, постоянно и повсюду постулировавшего ту или иную «цель». Третья линия, строгого иерархизма, исходила из того, что все предметы должны занимать вполне определенное место в своего рода «табели о рангах», аналогичной феодальной иерархии в общественной жизни.

К. Маркс и Ф. Энгельс писали: «Иерархия есть идеальная форма феодализма...» (4, 164). Иерархическая понятийная структура схоластицизма и была опосредствованным отображением корпоративно-иерархического строения феодального общества. Еще одним источником иерархических построений в теологии явилась теория классификации и деления понятий в аристотелевском логическом наследии. От последней ведут свою родословную и многочисленные современные (в том числе и строго иерархические) классификации (включая собственно научные, библиотечные и документные). Феодализм давно канул в Лету, а принцип соподчиненности в ряде областей человеческого знания и деятельности продолжает сохранять свое значение.

Ратуя за строгую иерархию в гносеологии и логике, Оккам скорее исходит из перипатетической методологии, а не из современного ему уклада общественно-экономической жизни. Для характеристики этого уклада важны следующие слова Маркса, вскрывающие специфику общественных отношений средневековья: «...как бы ни оценивались те характерные маски, в которых выступают средневековые люди по отношению друг к другу, общественные отношения лиц в их труде проявляются во всяком случае здесь именно как их собственные личные отношения, а не облекаются в костюм общественных отношений вещей, продуктов труда» (1, 87—88). Средневековые богословы теологизировали понятия природы, человека, межличностных отношений.

Теологическая интерпретация природы предопределила аналогичное истолкование человека. На земную жизнь богословы смотрели в лучшем случае как на подготовку к жизни «небесной». Католический собор в стиле высокой готики с его устремленностью ввысь был ярким архитектурным символом средневековой концепции человеческого существования. Человек — вершина божьего творения в центре мира — изображался в этой концепции одновременно как ущербное и греховное, «виноватое» перед богом существо.

Идеалом человека стала не гармонически развитая личность, что характерно для эпохи античности, а подвижник-аскет, неустанно ищущий контакта своей души с богом путем регулярных молитв, постов и бдений. Популярен был отказ от житейских благ и в среде миноритов, нищенствующих монахов, к ордену которых принадлежал сам Оккам. Однако позднее принцип умеренности был поднят на щит в демократических «ересях» как форма протеста против института частной собственности.

Теологическая интерпретация общественной жизни исходит из тезиса о том, что подлинный смысл истории задан уникальным событием — воплощением божьего слова. Эллинско-римскому физическому космосу теологи противопоставили мировую историю в библейской интерпретации, поскольку для них историческая истина скрыта в аллегорических по своей природе текстах Библии. Следуя Августину Блаженному (354—430), полагали, что историей правит божественное провидение. Целью истории, по мнению средневековых теологов, является полное торжество христианства в масштабе всего человечества, которому надлежит отказаться от светского общества как безусловного достояния дьявола в пользу идеального божьего града христианской церкви и связанной с ним «общины святых».

Эта телеологическая концепция исторического процесса подкреплялась соответствующей практикой церковных организаций. Невзирая на свою лицемерную проповедь отрешенности от всего земного, церковь стала крупнейшим собственником (сосредоточив в своих руках треть возделываемых в Западной Европе земель) и жестоким эксплуататором крестьянства. Внутри церкви сложилась своя четко разработанная и «многослойная» должностная иерархия, весьма приспособленная для гонения всех прогрессивных социальных движений. Началось интенсивное искоренение «языческих» традиций, которые в связи с этим предавались анафеме. Велось яростное преследование малейшего проявления свободы мысли, которое клеймилось как «еретическое».

Однако утверждение гегемонии церкви было сложным и длительным историческим процессом. Полная идеологическая победа и всевластие давались ей нелегко, никогда не были абсолютными, а к XIV в. кульминация господства церкви осталась позади. Этому ослаблению церковного диктата способствовали и блестящие памфлеты Уильяма Оккама.

Ф. Энгельс писал: «Догматы церкви стали одновременно и политическими аксиомами, а библейские тексты получили во всяком суде силу закона ...это верховное господство богословия во всех областях умственной деятельности было в то же время необходимым следствием того положения, которое занимала церковь в качестве наиболее общего синтеза и наиболее общей санкции существующего феодального строя» (5, 360—361). О зависимости средневекового естествознания от тогдашней теологии Энгельс специально говорит в «Диалектике природы» (см. 6, 347). Лишь в связи с преодолением этой зависимости в эпоху Ренессанса можно, по его мнению, говорить о начале действия закона ускоренного развития науки (см. там же, 347—348).

Ф. Энгельс метко охарактеризовал существо духовной супремации церкви в эпоху феодализма. Не случайно поэтому схоластика стала служанкой богословия. Однако было бы заблуждением считать, что ею не обсуждались серьезные философские проблемы, хотя и прикрытые зачастую теологической оболочкой. Философский аспект был присущ уже трем основным проблемам того времени (IV—V вв.), которое можно считать преддверием схоластики.

Первая проблема была сформулирована на сугубо теологическом языке и касалась вопроса о троичности божества. Она послужила одним из источников для возникновения философской проблемы универсалий (понятий высоких ступеней абстракции) и в определенном смысле провоцировала размышления о соотношении категорий единичного, частного и всеобщего. Вторая проблема, христологическая, формулировалась как вопрос о том, был ли Христос богом. Дискуссии вокруг нее способствовали постановке вопроса о соотношении бога, мира и человека, а в конечном счете об отношении общества к личности и личности к обществу. Третья проблема, антропологическая, ставила вопрос, может ли человек «спастись» сам независимо от помощи со стороны церкви, и была тесно связана с категориальным вопросом о соотношении свободы и необходимости. Оккам утвердительно отвечает на этот вопрос. Кроме того, философскими аспектами, несомненно, обладали проблемы «доказательств» существования бога, отношений разума и веры, а также структуры бытия, проблемы добра и зла, «сотворения» мира и «бессмертия» души.

Консолидации и оформлению схоластики способствовало отсутствие языкового барьера, столь характерного для философской жизни XVIII—XX вв. Все схоластики независимо от того, где они родились, выросли и трудились, пользовались в научных трудах и преподавании, как правило, латинским языком. Латынь выступала в роли международного языка науки и обучения на протяжении всего классического средневековья и эпохи Ренессанса, почти до середины XVIII в., хотя эта ее роль и начала ослабевать в XVII в. Оккам великолепно владел латинским языком; многие его сочинения являются записями его лекций. При этом процедура проведения лекций была весьма своеобразной: средневековый «профессор» читал книгу с кафедры, перемежая прочитанное комментариями.

Неотъемлемым элементом схоластического образования в университетах были диспуты, организация которых способствовала развитию теории и практики проведения дискуссий. Для получения ученой степени по окончании обучения студент был обязан принять участие в таком публичном диспуте: студент выставлял определенные тезисы, ему предлагались возражения, он должен был на таковые ответить и т. д. Эта процедура была принята и в Оксфордском университете, где учился Оккам, который по праву стяжал себе славу великолепного диспутанта. Диспуты протекали в очень напряженной эмоциональной атмосфере и нередко заканчивались столкновениями с применением физической силы.

К моменту выхода Оккама на философскую арену средневековья официальная схоластика достигла апогея в двух крупнейших школах XIII в. — томистов, объединившихся вокруг доктрины Фомы Аквинского, и скотистов, следовавших Иоанну Дунсу Скоту и придерживающихся противоположных томистам взглядов.

Томисты, неадекватно интерпретируя Аристотеля, попытались завершить процесс христианизации перипатетизма. Они яростно ополчаются против материалистического истолкования аристотелизма у аверроистов. Сам Фома Аквинский около 1269 г. вступает в исключительно резкую по тону риторическую, литературную полемику с последователями Аверроэса (Ибн-Рушда) в Парижском университете. Острие полемики он направил против тезисов своих оппонентов о вечности мира, смертности индивидуальной души, против монопсихизма и утверждения о том, что бытие (esse) не может быть неким придатком к сущности (essentia). Спор Фомы Аквинского с главой аверроистов Сигером Брабантским советский историк философии А. В. Сагадеев справедливо характеризует как выдающееся событие в интеллектуальной жизни XIII в. (38, 148—152).

В многочисленных новых понятиях и различениях позитивной части своего учения Фома буквально утопил суть аристотелизма. Достаточно сказать, что в составленном в 1949 г. словаре к полному собранию его сочинений половина специальных терминов (как отдельных слов, так и словосочетаний) относится к теологии, а остальные — к философии (67). В конечном счете Фома, как известно, подчиняет знание вере.

Скотисты весьма своеобразно реагировали на церковное осуждение аверроистов, последовавшее в 1277 г. С одной стороны, скотисты хотели бы отстоять религиозные догмы от критики вольнодумцев (сам Дунс Скот как-то сказал, что заблуждающиеся таким образом должны быть изгоняемы из сообщества людей), но с другой стороны, скотисты — за науку и хотели бы обеспечить ей возможность беспрепятственного развития. Несмотря на принципиальную несовместимость этих двух намерений, скотисты полагали, что нашли выход, видя его в теории двойственной истины. Согласно этой теории, церковное учение и философское суть две принципиально обособленные системы, у каждой из которых имеются свои специфические инструменты для постижения истины. Утверждая взаимную независимость науки и теологии, такая доктрина была тогда относительно прогрессивной, хотя и являлась своеобразной модификацией пресловутой компромиссной формулы «кесарево — кесарю, а божье — богу».

Глубокая методологическая противоречивость скотизма, стоявшего по ряду вопросов в оппозиции к томизму, уже таила в себе зародыш грядущего разложения схоластики, симптомами которого и были элементы волюнтаристского иррационализма и индетерминизма у Скота. В конечном счете Скот пришел к признанию безысходного дуализма разума и веры.

И томизм, и скотизм стали объектом обстоятельно аргументированной критики Оккама. Ни реализм томистов, ни концептуализм скотистов не представлялись ему подходящей основой для философского познания. В противовес им он выдвигает свой радикальный номинализм и последовательно проводит его во всех областях философии. Он бракует как излишние многие терминологические словосочетания в системах своих противников, выступает против допущения многих схоластических «природ» и «сущностей». Его знаменитая «бритва» (связанная с требованием отбрасывать лишние термины) срезает с живого «древа познания» паразитические терминологические напластования, напоминая нож садовода, удаляющий с растения лишние побеги. Он предвосхищает принцип простоты, этот краеугольный камень современной методологии научного познания. Руководствуясь своей «бритвой», Оккам едва ли не постулирует принцип материального единства мира: «...мне представляется, что на небе имеется материя того же сорта, что и в подлунных предметах, поскольку множественность никогда не следует полагать без необходимости... [Но] все, что может быть объяснено из различий материи по ряду оснований, — это же может быть объяснено одинаково хорошо или даже лучше с помощью одного основания (secundum unitatem rationis)» (12, II, q. 22, В, С, D, L)[2].

Хотя в этой цитате материя еще отождествляется с веществом, все же нельзя не отметить исключительно смелой для своего времени идеи Оккама о вещественной однородности космоса с подлунным миром. Оккаму было тесно в схоластических рамках, и он действительно многое сделал, чтобы философия вырвалась из темницы теологии и догматизма на просторы свободомыслия и критицизма.