1. Восход теизма (патристика)

1. Восход теизма (патристика)

Эпоха, пришедшая на смену Древнему миру, получила название средневековья. Она охватывает период приблизительно с V по XV вв. В идейном смысле это время было периодом безраздельного господства в Европе христианской религии, которая сформировалась в начале нашей эры в римской провинции Иудее, быстро распространилась по всей империи, завоевав огромное количество сторонников и последователей. Поскольку официальной религией Древнего Рима было язычество, то появившееся христианство в первые века нашей эры подвергалось жестоким гонениям со стороны государства. Однако в IV в. оно было провозглашено новой официальной религией, и притесняемые ранее христиане из гонимых превратились в гонителей, начали неумолимо преследовать язычников и ревностно бороться с остатками старой государственной религии. В чем же столь явная непримиримость язычества и христианства? Первое является политеизмом – многобожием, второе – монотеизмом – единобожием. Но это расхождение не является настолько принципиальным, чтобы из-за него жестоко враждовать. Дело в том, что в языческом политеизме каждое божество олицетворяет собой какую-нибудь природную стихию, то есть находится не вне мира, но внутри него, растворено в нем, слито с ним воедино, а совокупность языческих богов и есть мироздание. Христианский же монотеизм утверждает не только то, что Бог один, но, главное, то, что он находится вне мира, первичен по отношению к нему, потому что его сотворил. Для язычника окружающий его мир прекрасен и единственен, вне природы и больше ее ничего нет, потому что она и есть Бог. Природа вечна, беспредельна и потому божественна. Он благоговеет перед ней и ей поклоняется. Для христианина же сколь ни совершенен был бы окружающий мир, он – всего лишь творение, а за видимым великолепием природы стоит невидимая сила, тысячу крат более совершенная и бесконечно восхитительная – Творец, который есть действительное начало и источник всего, истинное Бытие. Поэтому именно перед ним следует преклониться, а за красотой мира всегда надо пытаться усмотреть великий и непостижимый замысел потустороннего Бога. Христианин считает, что когда язычник поклоняется природе, он тем самым ее принимает за самого Творца, он подменяет его творением, совершая самую непростительную ошибку, ибо умаляет и принижает роль Бога, растворяя его в окружающем мире. Христианский взгляд является теизмом, то есть утверждением о первичности и потусторонности Бога по отношению к миру и о сотворенности последнего. Таким образом, античные политеизм и пантеизм сменились средневековым теизмом, под идейными знаменами которого (христианского – на Западе и мусульманского – на Востоке) прошло тысячелетие человеческой истории.

Но прежде чем христианство завоевало людские умы, их надо было очистить от языческих представлений, а также разработать и обосновать новое вероучение, что и сделали основоположники христианского мировоззрения, которых называют его отцами. В греческом языке отец – это «патэр», поэтому их философская деятельность получила название патристики, которая датируется первыми веками нашей эры и может быть названа начальным периодом средневековой философии, ее становлением и формированием.

Одним из основных вопросов патристики была проблема соотношения веры и знания, религии и философии. Понятно, что знание – это принятие чего-либо в силу обоснования и доказательства, то есть – опосредованно и по необходимости, в то время как вера – это принятие чего-либо помимо всяких обоснований и доказательств, то есть – непосредственно и свободно. Верить и знать – совершенно разные вещи. Религия опирается на веру, философия – на знание, и поэтому разница между ними также очевидна. Поскольку Средние века – это эпоха безусловного идейного господства в Европе христианства, проблема заключалась в возможности применения философского знания к религиозной вере. Ни о каком приоритете философии не могло быть и речи, так как главенство религии было самим собой разумеющимся. Поэтому следовало всего лишь выяснить – может ли быть философия хоть в какой-то степени совместима с религией и поэтому следует ее оставить, сделав подпоркой веры, «служанкой богословия» или же, напротив, необходимо отбросить вовсе любое философствование, как занятие вредное и богопротивное.

Так, например, один из первых представителей патристики Климент Александрийский считал, что философия не противоречит религии и является подготовкой к ней, ступенькой на пути к более совершенному способу познания – вере. Бог назначил людям философствовать, говорит Климент, чтобы подготовить их к высшему – религиозному – этапу духовной жизни. Другой известный христианский автор Тертуллиан полагал, что философское знание и религиозная вера несовместимы и исключают друг друга. Основные положения веры, считал он, являются в принципе непостижимыми и находятся вне всякого разумения, поэтому в них можно и непременно должно только верить с трепетом и благоговением, ни в коем случае не пытаясь их понять, осознать или обосновать, ибо любая такая попытка приведет только к недоразумению и обернется абсурдом. Тертуллиану приписывают знаменитую формулу: «Верую, ибо абсурдно (Credo, quia absurdum)», то есть следует только верить, хотя слепая вера нелепа и абсурдна с точки зрения разума и знания; следует только верить, потому что бессмысленно или абсурдно пытаться понять что-либо в сверхразумных и в принципе недоступных осознанию положениях веры. Или, говоря иначе, Тертуллиан утверждает, что чем абсурднее предмет веры с точки зрения разума, тем более у нас уверенности в том, что он сверхразумного, сверхъестественного происхождения и, следовательно, тем более у нас решимости и вдохновения верить в него. Философия, опирающаяся на знание, поэтому должна быть всячески истребляема как деятельность, злонамеренно уводящая человеческую душу от истинной и чистой веры.

Если Тертуллиан считал невозможным применить логическое разумение к религиозным предметам, то другой представитель патристики Ориген, полагал это осуществимым. Вполне с позиций разума он рассуждает так: человек был создан Богом, но нарушив запрет, отпал он от него и был наказан; с тех пор весь род человеческий грешен, но среди людей есть немногие праведные, которые спасаются в раю, в то время как грешники мучаются в аду. Но ведь человек, каким бы он ни был впоследствии, изначально вышел из рук всеблагого Творца, а значит, по крупному счету, все же является хорошим, и поэтому когда-либо он все равно вернется к Богу, то есть все спасутся, а ада вовсе не будет. Кроме того, говорит Ориген, первые люди, положившие своим ослушанием начало греху, не вполне и виноваты: зачем им была предоставлена свобода выбрать – нарушить запрет или не нарушить, ведь запретный плод всегда сладок и понятно, что они его должны были вкусить, использовать свою свободу в сторону зла, то есть их грех был в какой-то степени предопределен. А коли так, то за что первых людей жестоко и навечно наказывать? Поэтому вполне возможно их, а вместе с ними и весь человеческий род, в конце концов, простить, оправдать и спасти в раю.

Самым выдающимся представителем патристики был Аврелий Августин, епископ Гиппонский. Вслед за Тертуллианом он утверждал, что божественный замысел непостижим. Бог изначально предопределяет одних к спасению в раю, других – к вечным мукам в аду. Поэтому праведный является добродетельным не в силу свободного выбора, а волей предопределения, и потому нет никакой его заслуги в собственной праведности. Равно как и грешник совершает преступления не в силу сознательного выбора зла, а потому, что предопределен к нему. Одни должны спастись и поэтому при жизни праведны, а другие обречены погибнуть и оттого грешны. Получается, что последние ни в чем не виноваты, и ни в чем нет заслуги первых, стало быть, ни добрыми, ни злыми делами нельзя ничего изменить или как-то повлиять на свою будущую участь. Но тогда возникает вопрос: за что же наказывать грешников адом и поощрять праведников раем, если никто не является плохим или хорошим добровольно, но всегда – в силу сверхъестественного предопределения? Этот вопрос вполне правомерен, но только с точки зрения разума; он логичен и вытекает из мышления, а божественная воля стоит совершенно вне всякого осознания и понимания, а потому данный вопрос является бессмысленным. Равно как лишен смысла и вопрос о том, чем руководствуется Бог, творя свое предопределение, назначая одних к спасению, а других – к погибели.

На первый взгляд божественное предопределение, по Августину исключает свободу человеческой воли, то есть – сознательный выбор добрых или злых мыслей и поступков в земной жизни. И действительно, зачем человеку думать о том, что делать и чего не делать, выбирать свой жизненный путь и отвечать за свои дела, если изначально все предопределено? Однако существенным элементом учения Августина о предопределении является утверждение о том, что мы не знаем этого предопределения, не ведаем своей будущей участи, а это незнание и открывает пространство для свободы воли. И действительно, хоть все тотально предопределено, но я об этом ровным счетом ничего не знаю, то это предопределение никак не может влиять на мою повседневную жизнь. Ведь если я не знаю о будущем, то волей-неволей должен сам строить его, на свой страх и риск принимать решения, к чему-то стремиться, от чего-то отвращаться, задумываться о своей жизни и отвечать за все, творимое мной. Кроме того, если даже люди и разделены изначально на праведных и грешных, мы также не знаем о возможности или невозможности изменения этого предопределения на основе жизненных деяний каждого из нас. А вдруг возможно изменение начальной предопределенности в результате тех или иных мыслей и поступков человека (ведь для Бога нет ничего невозможного, а воля его бесконечна). Это неведение божественных замыслов и планов, непредсказуемость божественной воли и делает волю человека свободной. Таким образом, предопределение, не только не освобождает человека от выбора и ответственности, но, как то ни удивительно, предполагает в его жизни и то, и другое. Жесткая только на первый взгляд заданность каждой человеческой жизни, все же не так безусловна: будучи существом разумным, человек осознает свои поступки, может выбирать между хорошим и дурным, добром и злом, жить по совести или же – бессовестно; при этом ни на что однозначно не надеясь и не рассчитывая, потому что – кто будет спасен, а кто – наказан, не знает ни один из нас.

Вообще, говорит Августин, наказание существует только потому, что есть грех или зло, которое не может быть безнаказанным. Но откуда оно взялось, если Бог – абсолютное добро, а значит – не мог создать ничего плохого. Зла первоначально не было вовсе. Бог создал только добро, поэтому оно – самодостаточный и автономный мировой элемент, который существует вечно. Откуда же тогда зло?

Принципиальной идеей христианского учения является утверждение о том, что зло не совечно добру, что оно – не что иное, как умаление добра, нарушение его, отпадение от него. Ведь прародитель зла – дьявол – это падший ангел, у которого была свобода выбора – оставаться с Богом или восстать против него и отпасть от него. Он восстал против Бога и увел с собой часть ангелов, так появилось зло. Но где есть отпадение, там возможно и возвращение. Если зло вторично и не совечно добру, значит оно в принципе искоренимо. В истории философии были и другие объяснения зла. Так например в некоторых восточных религиозных учениях зло – равновеликий добру мировой элемент, оно параллельно с ним существует, является самостоятельным началом и неискоренимо. А античные стоики считали, что зло – это необходимый элемент мировой гармонии: оно только при ближнем рассмотрении является злом, а при взгляде на него в контексте мирового целого вовсе не является злом (как масляная картина, будучи при ближнем рассмотрении – хаосом цветных пятен и штрихов, при восприятии на расстоянии превращается в прекрасный портрет или пейзаж, или натюрморт). Такой же точки зрения на природу зла придерживался немецкий философ XVII века Готфрид Лейбниц. Итак, по христианским воззрениям зло – это отпадение от добра. Здесь могут возразить – а почему бы не предположить наоборот, – что добро – это отпадение от зла. Однако такое утверждение невозможно, ведь отпадение (нарушение, искажение, умаление) – это уже зло. Следовательно от зла отпасть невозможно. А вот от добра можно вполне. И как когда-то от Бога отпал один из ангелов и тем самым положил начало злу, так же отпали от Бога и первые люди. История с отпадением повторилась.

Первые люди располагали свободным выбором: они могли нарушить божественный запрет вкушать с древа познания или же могли не нарушить его. В случае нарушения зло (уже на человеческом уровне) появилось бы, а в случае послушания его не было бы. То есть оно могло быть, а могло и не быть, находилось всего лишь в возможности, в потенциальном состоянии и переросло бы в действительность только при определенных условиях. Таким образом, Бог не создавал зла, говорит Августин, оно проистекло из свободной воли одного из ангелов и – позже – человеческой воли.

Первые люди выбрали нарушение запрета, то есть зло, в результате чего человек отпал от Бога и был изгнан на Землю. Грехопадение является, по Августину, началом человеческой истории. Середина ее – это первое пришествие Спасителя и искупление людских грехов мученической смертью на кресте. Концом истории будет второе пришествие и установление Божьего Царства на Земле.

У Августина впервые появляется линейное понимание истории (она имеет начало, середину и конец), в то время как в античности было циклическое представление (история – такой же однообразный круговорот, который наблюдается в природе). Однако линейность исторического процесса в представлении Августина содержит в себе и циклические черты. Мы отчетливо видим триаду: пребывание (человек с Богом), отпадение (земная история), возвращение (человек вновь с Богом). В чем разница между первым и третьим элементами этой триады? В первой стадии человек с Богом в силу своего неведения: он не знает, что такое зло и поэтому совершенно добр. Когда же он стал знающим, он перестал быть добрым, узнав зло, сделался злым (греховным) и потому отпал от Бога, чтобы длительной и страдальческой земной историей очиститься и искупить свое преступление. В результате он преодолевает зло и вновь становится добрым. Но теперь он знает о зле, но все равно абсолютно добр и в этом новом качестве возвращается к Богу. Таким образом, на первом этапе человек находится с ним бессознательно и непроизвольно и поэтому не вполне заслуженно, на третьем же – совершенно осознанно и по своей свободной воле, а потому заслуга его в данном случае очевидна. Эта триада может быть обозначена и так: тезис – антитезис – синтез. Последний ее элемент – это соединение первых двух. Сначала человек не знает и добр, потом он знает, но не добр и, наконец, он и знает и является добрым.

Перед нами – в религиозной форме – вечный сюжет, о котором мы уже говорили в параграфе о мифологии: пока мы там, не знаем, когда же знаем, уже не там и очень хочется вернуться в новом знающем состоянии в прошлую ситуацию, что и будет синтезом первого и второго – мечта самая великая и невероятная из всех возможных, которая наверное поэтому и облеклась в христианском воззрении в форму представления о втором пришествии и конце истории.