IV. Реабилитация Эпикура

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

IV. Реабилитация Эпикура

Мужественное, решительное, воинственное выступление против господствующей философии было первым историческим подвигом Гассенди. Он безоговорочно обвинил схоластику в том, что она не что иное, как умопомрачение, увековечивающее невежество, обскурантизм, мракобесие, и всячески препятствует развитию научного познания, пониманию вещей такими, каковы они есть в реальной действительности. При этом, ополчаясь против мумифицированного теологами перипатетизма, Гассенди вовсе не считал, что в древней, античной философии нечему учиться, что в ней бесполезно искать ростки истинной, плодотворной мысли. В одном из своих писем к де Валуа (6, т. 6, стр. 203) он разъясняет, что есть немало истин, утвердившихся годами и сохранившихся веками и тысячелетиями. Ничто не ново под луной, хотя ничто и не вечно, а постоянно обновляется. И если один древнегреческий философ, канонизированный схоластами, является тормозом теоретического прогресса, из этого вовсе не следует, что в многообразной и богатой своими исканиями античной философии нет таких мыслителей, учения которых могли бы направить современных искателей истины на правильный путь.

В совершенстве знавший историю античной философии, Гассенди ищет в ней достойного соперника Аристотелю, мыслителя, учение которого в состоянии вывести из философского тупика средневековой догматики. «Чтобы свергнуть с престола князя схоластики, следовало противопоставить ему соперника» (61, стр. 28). И Гассенди нашел ему достойного соперника, следуя по предначертанному которым пути можно было преобразовать философию, превратив ее из помехи научному прогрессу в его стимул и движущую силу.

Но, избрав этого соперника, Гассенди совершил второй исторический подвиг, требовавший такой же отваги и смелости, как и само по себе опровержение схоластики. Ибо соперником этим был античный мудрец, которого отцы церкви считали своим злейшим врагом, проклинаемым ими на протяжении всей истории христианства. Своим учителем Гассенди избрал Эпикура. «Моя эпикурейская философия», — писал он Пейреску (от 28.IV. 1631). «Мосье Гассенди, — свидетельствовал его приятель, — всегда следует своей эпикурейской философии» (Мерсенн — Ривэ, 17.IX.1632). А это было в те времена далеко не безопасно.

«Эпикуреизм как философская система, — констатирует Сортэ, — сохранялся, более или менее поколебленный, на протяжении четырех первых веков христианской эры. Из всех античных школ это была единственная, проповедовавшая радикальное неверие, формальный атеизм, отрицавший чудеса и сверхъестественное, признаваемые любой религией. Вот почему эпикуреизм, начиная с античности, стал синонимом неверия и антирелигиозности. Атаки отцов церкви и изумительный прогресс христианства сокрушили эту безнадежную доктрину…» (67, стр. 67). Уже в первом веке нашей эры Сенека писал в своем трактате «О прекрасной жизни»: «О школе Эпикура… скажу одно: она в дурной славе, опозорена…» Не будучи христианином, стоический философ добавлял: «И незаслуженно».

Совершавшему экскурсию по аду автору «Божественной комедии» сопровождавший его Вергилий, дойдя до шестого круга ада, где погребены безбожники, указал:

Здесь кладбище для веривших когда-то,

Как Эпикур и все, кто вместе с ним,

Что души с плотью

Гибнут без возврата.

И четыреста лет после Данте, после эпохи Возрождения, ожесточенная ненависть церковных доктринеров к эпикуреизму нисколько не ослабевала. «О, несчастный и порочный век! — восклицал современник Гассенди францисканец Жан Буше. — Век, который можно назвать веком Эпикура, еще более презренный, чем этот подлец. О, порочные нравы! О, торжествующее свободомыслие!» (57, стр. 29). А четверть века спустя после смерти Гассенди епископ Дируа повторял эти увещевания: «Зачем оказывать доверие и уважение человеку, одно имя которого уже выражает презрительное отношение к религии и добродетели?.. Зачем восстанавливать память личности и философии, которая была столь подозрительной и столь одиозной для всех святых отцов и для всех любителей добродетели?» (26, стр. 243). С полным основанием резюмирует положение дел в те времена Дидро в своей «Энциклопедии»: «Ни одна философская система не была меньше понята и больше оклеветана, чем система Эпикура» (40, т. V, стр. 179). Реабилитация этой системы Пьером Гассенди требовала не меньше храбрости и твердости духа, чем эрудиции, глубокомыслия и чувства нового. «Ничто не могло заставить его отказаться от цели: ни трудность, ни непопулярность предпринятого начинания» (67, стр. 78, 79). Неосуществленный замысел семитомных «Парадоксальных упражнений» и скандальная история с Бито не остановили его от противопоставления философскому кумиру схоластиков оклеветанного и проклинаемого ими «исчадия ада».

Гассенди вполне отдавал себе отчет в том, какому риску он подвергнет себя, если опубликует апологию Эпикура, превознесет учение и личность основателя афинского Сада, столь опороченного свирепствующим клерикализмом. Не лучше ли довольствоваться эзотерическими высказываниями? «Я располагаю, — писал он своему вюртембергскому коллеге, — иными соображениями насчет философии древних, но приберегаю их для себя и своих друзей, ибо восхваляемая общепринятая философия и та философия, которую я одобряю, — совершенно разного рода» (письмо Шикхардту от 27.VIII. 1630).

Впоследствии, рассказывая о жизни и деятельности Эпикура, Гассенди обращал внимание на то, что «в душе Эпикур мог думать так, как хотел, но в своем поведении он подчинялся законам государства» (4, т. V, стр. 167), что одно дело, когда мудрец высказывает свои мысли в среде немногих, разбирающихся в философии, а другое — когда обращаешься к несведущей толпе. Известный неокантианец Ф. А. Ланге, приведя эти высказывания Гассенди, в данном случае прав, замечая, что «последнее положение, по-видимому, гораздо более подходит ко времени Гассенди, чем ко времени Эпикура, который пользовался уже значительною свободой преподавания и слова и применял ее на деле» (17, т. 1, стр. 289).

Друзья предостерегали Гассенди от грозящих ему неприятностей в случае публичного выступления в защиту Эпикура. «Поскольку все те прекрасные истины, которые он открыл, — высказывал свои опасения один из друзей Гессенди другому, — не придутся по вкусу столь многим слабым умам и повсюду распространенному раболепию, я полагаю, что будет опасным их опубликовать, и не знаю, окажется ли это для него полезным» (Нодэ-Пейреску от III. 1636).

И все же Гассенди решился. Одну за другой он напечатал три работы о славном афинском мудреце, его жизни и учении — три работы, восстановившие веками изуродованную правду о подлинном историческом значении «Сада Эпикура». В своей диссертации о Гассенди А. Берр с полным основанием писал: «Я, однако, не колеблясь утверждаю, что история XVII века не будет полностью освещена без серьезного исследования деятельности и учения Гассенди» (27, стр. 13). С равным правом можно утверждать, что история античной философии не могла быть должным образом освещена без серьезного исследования деятельности и учения Эпикура, и первым фундаментальным вкладом в это дело в новое время были работы Гассенди: «О жизни и нравах Эпикура» (1647), «Исследование десятой главы Диогена Лаэртского о жизни, нравах и взглядах Эпикура» (1649) и «Свод философии Эпикура» (1649). Все три книги были изданы в Лионе по-латыни. Последнюю из этих работ С. Сорбьер (будущий автор «О жизни и нравах Пьера Гассенди») перевел на французский язык и заключил с издателем договор о ее опубликовании. Но это было уж слишком вызывающе! По настоятельному требованию Гассенди договор был Сорбьером расторгнут.

Опасения Гассенди и его друзей, связанные с изданием эпикурейских работ, имели достаточное основание. Со злобными изобличениями «святотатца» выступил знакомый уже нам по свирепым нападкам на Бито «коллега» Гассенди по кафедре математики Королевского коллежа Ж.-Б. Морен. В 1650 году им была издана «Диссертация об атомах и пустоте против эпикурейской философии Пьера Гассенди», в которой неистовый астролог рвет и мечет, осуждая зловредное и опасное учение. Гассенди не полез в драку, но его приверженцы Бернье и Нейре дали достойный ответ Морену в сатирическом памфлете «Анатомия смехотворной мыши» («Anatomia ridiculi Muris»). В ответ последовало желчное контрвозражение Морена. Гассендисты не промолчали. Их контратака носила название «Прах смехотворной мыши». Морен рассвирепел настолько, что обратился в 1653 году с доносом к правящему кардиналу Мазарини (он сохранился в архиве французского министерства иностранных дел) с требованием беспощадной расправы со своими противниками. «Господин Гассенди, как и я, профессор математики Королевского коллежа, эпикурейский священник и опасный лицемер, высказывает в своих сочинениях всевозможные ереси и выражает пренебрежение к Римскому престолу и Соборам, в особенности к Тридентскому». Далее следует обвинение ближайших учеников Гассенди в кощунстве и требование арестовать Бернье, добиться от него показаний, разоблачающих его учителя, предав этих еретиков заслуженному наказанию — сожжению заживо. Нависшая угроза побудила Бернье бежать из Парижа и скрываться от предстоящих преследований. Но их не последовало. Обвинительный акт Морена остался безрезультатным. И все же он не унимался. Год спустя последовал еще один взрыв бешенства: «Письмо Винцента Панурга к достопочтенному мужу Жану Батисту Морену о трех обманщиках». Само уже заглавие достаточно выразительно: «О трех обманщиках» — знаменитый атеистический памфлет, чтение которого издавна находилось под строжайшим церковным запретом. В истерическом памфлете Морена в роли «трех обманщиков» фигурируют, разумеется, не Моисей, Иисус и Магомет, как в криминальном произведении, а… Гассенди, Бернье и Нейре. На этом закончилась пятилетняя война Морена с эпикуреизмом.

Гассенди остался невредим. Этим он обязан сдержанности, тактичности и благоразумию, с которыми он терпеливо и предусмотрительно обдумывал и передумывал, писал и переписывал свои столь рискованные работы об Эпикуре. «Гассенди, — по выражению одного историка философии, — был священнослужителем с большими светскими дипломатическими способностями» (42, стр. 361). Он отлично понимал и то, что нужно, и то, что можно было сделать в его время. С большим мастерством он превратил возможность в действительность. Работы Гассенди об Эпикуре — результат долголетнего, упорного труда. Появление интереса к атомизму в эти годы в Италии, Голландии, Англии, Франции, Германии было естественным для эпохи крутого поворота к изучению природы, эпохи становления научного естествознания. «Первые десятилетия XVII века и в особенности период 20—40-х годов были временем бурного возрождения атомистических концепций в разных странах Европы» (15, стр. 65). Уже для Ф. Бэкона («О достоинстве и умножении наук») не было сомнений в том, что «естественная философия Демокрита и других… значительно более основательно и глубже проникает в природу, чем философия Аристотеля и Платона» (11а, т. 1, стр. 241).

Но Эпикур, а тем более его воинственный атеистический последователь Лукреций по вполне понятным причинам оставались при этом в тени. Гассенди же избрал средоточием своих философских интересов именно эпикурейское учение. Зная о его склонности, его друг Пейреск преподнес Гассенди в 1628 году изданную в 1609 году книжку лувенского филолога Эрика де Путтэ, приводящую основные изречения Эпикура. Ознакомившись с ней, Гассенди тотчас же (от 23.IV. 1628) обратился к ее автору с горячим приветствием и поделился с ним своими планами. Де Путтэ был в восторге. «Прославляйте, дорогой Гассенди, моего Эпикура… — писал он в своем ответном письме (5.XI. 1629). — Это истинная философия… Вы совершите то, что, будь у меня меньше забот, я когда-то хотел осуществить». Во время поездки в Голландию Гассенди встретился с де Путтэ, который, показывая имевшуюся у него репродукцию камеи с изображением Эпикура, восклицал: «Взгляни, мой друг, душа великого человека зрима в его чертах. Это Эпикур, это его глаза, его лицо. Погляди на этот образ, на его очертания, его руки — как они привлекают наш взор!» Конечно, эта встреча не могла не вдохновить Гассенди, и он сам о ней рассказал в Посвящении к своему первому труду об Эпикуре (4, т. V, стр. 172).

Как известно, из многочисленных сочинений Эпикура не сохранилось ничего кроме трех писем и ряда изречений. Систематическое изложение его учения было дано в знаменитой поэме его римского последователя «О природе вещей». Но автор этой поэмы Тит Лукреций Кар был воинствующим атеистом. Гассенди не мог открыто взять за основу своего изложения эпикуреизма произведения человека, следующими словами определявшего историческую роль этого учения:

В те времена, как у всех на глазах безобразно влачилась

Жизнь людей на земле под религии тягостным гнетом,

С областей неба главу являвшей, взирая оттуда

Ликом ужасным своим на смертных, подверженных долу,

Эллин впервые один осмелился смертные взоры

Против нее обратить и отважился выступить против.

Силою духа живой одержал он победу, и вышел

Он далеко за предел ограды огненной мира,

По безграничным пройдя своей мыслью и духом пространствам.

Как победитель, он нам сообщает оттуда, что может

Происходить, что не может, какая конечная сила

Каждой вещи дана и какой ей предел установлен.

Но по существу своему первая работа Гассенди (да иначе и быть не могло) построена на основе Лукреция. Вторая же работа Гассенди дает латинский перевод десятой главы сочинения Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», посвященной Эпикуру, и комментарий и критический анализ этой главы. Приложенный же к этой работе «Свод философии Эпикура» носит по отношению к обеим работам синтетический характер, и в предисловии к ней Гассенди указывает: «Я приписываю Эпикуру даже то, чем, как кажется, уместно некоторым образом дополнить [мое изложение], позаимствовав это у Лукреция; ибо и Лактанций говорит (хотя, безусловно, в выражениях неодобрительных), что „Эпикуру принадлежит все то, на чем помешался Лукреций“; да и сам Лукреций, как всем своим произведением, так, в частности, и следующими стихами, достаточно ясно заявляет: „…я по стопам его ныне иду и ему продолжаю следовать“…» (5, т. 1, стр. 109, 110).

В трактате «О жизни и нравах Эпикура» Гассенди выступает как философ, «освободивший Эпикура от интердикта, наложенного на него отцами церкви и всем средневековьем, этой эпохой воплощенного бессмыслия…» (2, т. 23), от продолжавшейся на протяжении столетий упорной дискриминации замечательного античного мыслителя. «Эпикура, — с сожалением отмечал Гассенди уже в своем выступлении против аристотеликов, — обычно не помещают в один ряд с теми великими людьми, которых мы здесь упоминаем» (5, т. 2, стр. 380). Причем его не только осуждали либо игнорировали как философа, но и подвергали клеветнической дискредитации как достойного лишь презрения человека. Легализация эпикуреизма как философского учения требовала одновременно реабилитации морального облика творца этого учения.

«Гассенди, который с исключительным прилежанием собирал все, что сообщается об учении этого философа и его личности в древних книгах, и усердно привел все это в стройную систему» (8, т. 2, стр. 105), отлично справился с этой крайне трудной задачей. «Если когда-либо существовал пример, показывающий, что время в конце концов восстанавливает справедливость, оправдывая оклеветанную ненависть, то это пример Эпикура…» — писал Пьер Бейль, оценивая историческую заслугу Гассенди (там же).

И в этой, и в других своих работах Гассенди уделяет большое внимание этическому учению Эпикура, превознося его благородство и совершенство, убедительно доказывая при этом, что жизнь самого Эпикура не только не расходилась с устанавливаемыми им нравственными нормами, но являлась их образцовым воплощением. «Доказано, что Эпикур вел жизнь столь невинную, чистую, строгую, как никакой другой философ…» (4, т. V, стр. 170).

Католические богословы и их философские прислужники с особым остервенением ополчались против Эпикура как язычника, представления которого о богах нечестивы и греховны. Как может христианин быть причастным к подобным представлениям? К философским идеям человека, проповедующего столь богохульные воззрения? А чем лучше Аристотель? — отвечал на это Гассенди. Разве он не был язычником? Разве его представления о царстве божьем приемлемы для христианина? Почему же учение этого язычника стало непререкаемой философской догмой христианских теологов, а учение другого язычника неизбежно обречено на варварское истребление? Почему можно было закрывать глаза на язычество одного античного философа и предавать проклятию другого за его язычество? Кто же станет выбрасывать розу из-за ее шипов? В отличие от Аквината Гассенди не имеет намерения «окрестить» Эпикура, но он требует извлечь из его учения все то, что в нем есть истинного, ценного, плодотворного. А почему томисты не желают вспоминать о том, что до того, как теологов покорил Фома Аквинский, отцы церкви и их средневековые адепты осуждали Аристотеля, строго придерживаясь платонизирующего августинизма? «Разве Аристотель не был одно время подвергнут безапелляционному осуждению Платона, предпочитаемого известными отцами церкви, и лишь впоследствии был восстановлен в правах в противовес Платону и другим?» (4, т. III, стр. 636). Отсюда следует, что Эпикур имеет полное право на тщательное изучение и объективную оценку в свете современного уровня наших знаний и может быть сопоставлен с теоретическими построениями иных, как античных, так и средневековых, философов. Осуществлению этой задачи и посвятил Гассенди свои обстоятельные и прочно обоснованные труды об Эпикуре.

Убедительные доводы, приводимые Гассенди в пользу реабилитации Эпикура и легализации его изучения, были необходимой предпосылкой его исследований. Искаженному и пародийному изображению эпикуреизма в тогдашней философии он противопоставил развернутое, всестороннее, систематическое изложение подлинного эпикуреизма, построенное на скрупулезном изучении всех сохранившихся о нем исторических данных. «Разумеется, — пояснял он в Предисловии к „Своду философии Эпикура“, — для того, чтобы получить полное представление о философии Эпикура, насколько это позволяют оставшиеся от нее следы, п ней, очевидно, ничего не следует урезывать и замалчивать…» (5, т. 1, стр. 110), независимо от одобрительного или отрицательного отношения к тем или иным положениям его философии — к цветам и к шипам этой розы.

Ведь эпикуреизм Гассенди, фундаментом которого было учение афинского Сада, не было простым воспроизведением, реставрацией этого учения далекой древности: не все в нем было приемлемо и оправдано в совершенно отличной исторической ситуации и на совершенно иной ступени развития науки. Исторический эпикуреизм требовал как неизбежного ограничения, так и необходимого обновления. И то, и другое отчетливо выражено в работах Гассенди.

Прежде всего в них ясно очерчена запретная зона эпикуреизма — то, что во что бы то ни стало требовало безоговорочного отсечения в христианской философии: многобожие, отрицание сотворения мира из ничего, бессмертия души, божественного провидения. С самого на чала Гассенди понимает необходимость предупредить читателя: «Обрати пристальное внимание на те главы, где Эпикур провозглашает что-нибудь противоречащее святой вере и где нами указаны те места… в которых опровергается то, в чем он грешит против веры, дабы никакой яд не мог быть принят без быстродействующего противоядия» (там же). Гассенди не замалчивает, не утаивает эти места, но, давая объективное историческое отражение классического эпикуреизма, разграничивает его с христианским вероучением.

Уже молодой Маркс, работая над своей диссертацией, обращал внимание на то, что Гассенди «хочет спасти божественное вмешательство, отстоять бессмертие души и т. д. и тем не менее хочет быть эпикурейцем… Там, где он нарушает железную последовательность Эпикура, он делает это для того, чтобы не противоречить своим религиозным предпосылкам» (2, стр. 122). А. И. Герцен в своих «Письмах об изучении природы» также отмечает это обстоятельство: «Гассенди воскресил эпикуреизм и учение об атомах; но его эпикуреизм был им приведен в согласие с католической догматикой…» (12, стр. 197).

Очень интересно, как сам Гассенди мотивирует свое разграничение. Во всех областях научного познания мыслитель не должен полагаться на чей бы то ни было авторитет, а быть критичным, прислушиваться только к голосу разума. Иное дело церковные догмы: их следует принимать без рассуждений, на веру. Вот подлинные слова Гассенди в Предисловии к его «О жизни и нравах Эпикура»: «Подобно тому как в других областях я прислушиваюсь только к разуму, независимо от того, побуждает ли меня к этому сам Эпикур или какой-либо иной философ, которого он не признает… в религии я подобным же образом следую древним, т. е. католической церкви…» (4, т. V, стр. 171). Два подхода, два критерия строго разграничиваются Гассенди: в науке — безоговорочное следование разуму, в религии — вере. Вопрос о том, что они вступают в неустранимые противоречия, остается открытым: человеческий разум ограничен, но все свои силы мудрец должен устремлять на безграничное расширение его могущества.

Но религиозное ограничение эпикуреизма лишь одна, притом отнюдь не решающая, сторона гассендистского восстановления эпикуреизма. Другой, исторически эффективной его стороной, вернее, самой сущностью этого восстановления было не ограничение, а обновление эпикуреизма в соответствии с достижениями и требованиями новой науки, с великими физическими открытиями XVII века и на опыте собственных экспериментальных исследований самого Гассенди.

В этом сходятся как сторонники, так и противники материализма. Этого не могут отрицать виднейшие представители обоих лагерей в философии. Гассенди, писал в своей «Истории философии» Людвиг Фейербах, «усвоил эпикурейскую философию не как обезьяна, а как человек, не как жвачное животное, а как самостоятельный мыслитель. Он отступает от Эпикура не только там, где тот не согласуется с христианской теологией и где, конечно, Гассенди повинен в большой непоследовательности, но и там, где его учение не совмещается с разумом и успехами естественных наук, так что в этом отношении Эпикур является лишь исторически исходной точкой для собственных мыслей Гассенди и его прекрасного яркого изложения открытий современной физики и астрономии» (25, т. 1, стр. 165). Фейербах дает здесь безупречную, сохраняющую поныне всю свою истинность оценку эпикуреизма Гассенди.

Но и такой явный противник всякого материализма, основной труд которого посвящен дискредитации всей истории материалистической философии, неокантианец Ф. А. Ланге в свою очередь утверждает ту истину, что «Гассенди обратился к Эпикуру и его философии не случайно и не из одной жажды оппозиции (к аристотелизму. — Б. Б.). Он был естествоиспытателем, притом физиком и эмпириком. Уже Бэкон указывал, в противоположность Аристотелю, на Демокрита как на величайшего из древних философов. Гассенди, которому основательное историко-филологическое образование представило возможность обозреть системы древности во всей их совокупности, верным чутьем взял оттуда то, что наиболее соответствовало новому времени и именно эмпирическому направлению этого времени» (17, т. 1, стр. 132). Ланге оставляет без внимания другой исторически важный аспект эпикуреизма Гассенди, которому последний придавал не меньшее значение, чем физике, — его этическое учение. Тем не менее приведенная Ланге характеристика отношения Гассенди к Эпикуру совпадает с характеристикой, данной Фейербахом, при всей противоположности их отношения к материалистической линии, к «линии Демокрита» в философии.

Такое понимание специфики гассендистского эпикуреизма осталось непоколебленным — с полным правом — и у современных гассендоведов, изучивших множество работ Гассенди, неведомых ни Фейербаху, ни Ланге. Так, в статье Б. Рошо о месте Гассенди в развитии мысли в XVII веке мы читаем: «Интерес Гассенди направлен на то, что было верного в мышлении Эпикура, он ищет у него вдохновения, а не решения всех вопросов… [вдохновения] для освещения новых проблем, которые Эпикур не мог еще и поставить» (62, стр. 41). Гассенди искал решение этих проблем на пути, начало которого было проложено Эпикуром, усматривая в основоположениях эпикурейской философии ариаднину нить в лабиринте естественнонаучных исканий своего времени.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.