Глава VIII. Буря

Глава VIII. Буря

На полпути между домом Пуха и домом Поросенка было Мыслительное Место, где они иногда встречались, решив пойти и повидаться, и, если было тепло и не было ветра, они там немного сидели и размышляли, что они будут делать теперь, когда они уже встретились. Однажды, когда они решили ничего не делать, Пух сочинил об этом стих, так чтобы каждый мог знать, для чего служит это место.

Задумчивое Место Пух облюбовал. Здесь свои дела Медведь и Поросенок Хорошенько обсудят.[85]

Вот однажды осенним утром, после того как ветер ночью сорвал все листья с деревьев и теперь пытался сорвать ветки, Пух и Поросенок сидели в Мыслительном Месте и размышляли.

«Что я думаю», сказал Пух, «так это вот что я думаю: что мы пойдем в Медвежий Угол и поглядим на И-Ё, потому что, возможно, И-Ё-Хауз снесло ветром и, вероятно, ему бы пришлось по душе, если бы мы его снова построили».

«Что я думаю», говорит Поросенок, «так это вот что: что мы пойдем повидаем Кристофера Робина, только его не будет дома и у нас из этого ничего не получится».

«Пойдем и навестим всех», говорит Пух. «Потому что, когда ты идешь по ветру много миль, и вдруг приходишь в чей-то дом, и тебе говорят: „Хэлло, Пух, ты как раз вовремя, чтобы отведать добрый кусочек чего бы то ни было“, и ты идешь и отведываешь, то это то, что я называю Дружеским Днем».

Поросенок подумал, что для того, чтобы пойти и навестить всех, надо иметь Причину вроде Поиска малютки или Организации Эскпотиции, и хорошо бы, если бы Пух мог ее придумать.

Оказалось, что Пух может.

«Мы пойдем, потому что сегодня Четверг», сказал он, «и мы пойдем пожелать всем Очень Счастливого Четверга. Пошли, Поросенок».

Они поднялись, и когда Поросенок снова сел, потому что он не знал, что ветер такой сильный, Пуху пришлось ему помочь; и они двинулись в Путь. Сначала они зашли к Пуху домой, так как он их пригласил в гости; там они слегка перехватили того-сего, а потом они пошли к Канге, поддерживая друг друга и крича «Правда ведь?», «Чего-чего?», «Я не слышу». К моменту прихода к Канге они так вымотались, что остались там на ланч. Когда же они вышли, им поначалу показалось, что было скорее холодно, поэтому они так быстро, как только могли, потопали к Кролику.

«Мы пришли пожелать тебе Очень Счастливого Четверга», сказал Пух, войдя внутрь и выйдя наружу, просто чтобы убедиться, что он сможет выйти опять.

«А что, собственно, такого происходит в Четверг?», спросил Кролик, и, когда Пух объяснил, то Кролик, чья жизнь была полна Важных Дел, говорит: «О, я думал, вы действительно пришли с чем-нибудь дельным». Тогда они присели на минутку и вскоре поплелись опять. Ветер теперь был позади них, так что они могли не кричать.

«Кролик умный», сказал Пух задумчиво.

«Да», говорит Поросенок. «Кролик умный».

«И Мозги у него есть».

«Да», сказал Поросенок. «У Кролика есть Мозги».

Последовало продолжительное молчание.

«Я думаю», говорит Пух, «что именно поэтому он никогда и ничего не понимает».

Кристофер Робин был дома, и он был так рад их видеть, что они остались приблизительно до чая, и, когда они выпили Очень Приблизительный Чай, такой чай, о котором потом тут же забываешь, они поспешили в Медвежий Угол, чтобы повидать И-Ё и после этого поспеть к Настоящему Чаю у Сыча.

«Хэлло, И-Ё», бодро закричали они.

«А!», говорит И-Ё. «Заблудились?»

«Мы просто пришли тебя повидать», сказал Поросенок, «и посмотреть, как твой дом. Смотри, Пух, он еще стоит!»

«Понимаю», говорит И-Ё. «Действительно, очень странно. Должен был кто-то прийти и развалить его».

«Мы думали, может, его снесло ветром», говорит Пух.

«А, так вот почему никто не беспокоится. Я думал, возможно, просто забыли».

«Ладно, мы были очень рады тебя видеть, И-Ё, а теперь мы пойдем повидать Сыча».

«Это правильно. Вам понравится Сыч. Он тут пролетал день или два назад и заметил меня. На самом деле он ничего не сказал, как вы догадываетесь, но он понял, что это был я. Очень дружелюбно с его стороны, подумал я тогда. Воодушевляет».

Пух и Поросенок немного помялись и говорят: «Ладно, И-Ё, всего хорошего» со всей возможной медлительностью, но им предстоял долгий путь, и они не хотели опаздывать.

«До свиданья», говорит И-Ё. «Надеюсь, тебя не унесет ветром, Маленький Поросенок. Это было бы досадно. Тебя будет не хватать. Люди будут говорить: „Куда это понесло Маленького Поросенка!“, и им вправду это будет интересно. Ладно, до свиданья. И спасибо вам за то, что случайно проходили мимо».

«До свиданья», окончательно сказали Пух и Поросенок и потопали к Сычу.

Ветер снова дул навстречу, и уши Поросенка трепались на ветру, как знамена, и он еле-еле пробивал себе дорогу вперед, и, казалось, прошли часы, прежде чем они оказались в укрытии Сто-Акрового Леса и остановились отдохнуть и несколько нервозно послушать рычание бури на верхушках деревьев.

«А вдруг дерево упадет, Пух, когда мы будем внутри».

«А вдруг не упадет», сказал Пух, основательно поразмыслив.

Поросенок не знал, что на это ответить, и через некоторое время они очень бодро стучали и звонили в дверь Сыча.

«Хэлло, Сыч», говорит Пух. «Я надеюсь, мы не слишком опоздали к… я имею в виду, как твои дела, Сыч? Поросенок и я, мы просто пришли потому что ведь сегодня Четверг».

«Садись, Пух, садись, Поросенок», сказал Сыч ласково. «Устраивайтесь поудобнее».

Они поблагодарили его и устроились так удобно, как только могли.

«Потому что, видишь ли, Сыч, мы торопились к тебе, чтобы поспеть вовремя к… к тому, чтобы тебя увидеть, прежде чем мы снова уйдем».

Сыч торжественно кивнул.

«Поправьте меня, если я заблуждаюсь», сказал Сыч, «но не прав ли я, высказав предположение, что на дворе сегодня весьма Бурный день?»

«Весьма», сказал Поросенок, который мирно оттаивал уши и мечтал только об одном: в целости и сохранности добраться до своего дома.

«Так я и думал», говорит Сыч. «Именно в такой бурный день мой дядя Роберт, чей портрет ты видишь на стене справа, как раз вернулся утром с… Что это?»

Раздался громкий треск.

«Берегись!», заорал Пух. «Берегись часов! Поросенок, с дороги, я на тебя падаю».

«На помощь!», кричал Поросенок.

Пухова сторона пространства медленно запрокидывалась вверх, а его стул скользил вниз на стул Поросенка. Часы мягко сползли по камину, волоча за собой вазу, пока все это не грохнулось на то, что некогда было полом. Анкл Роберт, собираясь заменить собою каминный коврик, притащил вместе с собой часть стены, в то время как ковер встретился с Пуховым стулом как раз в тот момент, когда Пух собирался его покинуть, и вскоре вообще стало очень трудно вспомнить, где находился север. Раздался еще один страшный треск. Затем наступило молчание.

В углу комнаты начала извиваться скатерть. Затем она свернулась в клубок и покатилась по комнате. Потом она два раза подпрыгнула, и из нее высунулись два уха. Они покатились опять по комнате и развернулись.

«Пух», нервно сказал Поросенок.

«Да?», говорит один из стульев.

«Где мы?»

«Я не вполне уверен», сказал стул.

«Мы – мы в доме Сыча?»

«Я думаю, так, потому что мы только что собирались пить чай, а мы его так и не пили».[86]

«О», говорит Поросенок. «Ладно, а Сыч что, всегда почтовый ящик держит на потолке?»

«А что он – его держит?»

«Да посмотри».

«Не могу», говорит Пух, «у меня на лице что-то сидит. А это, Поросенок, не самое лучшее положение вещей, чтобы смотреть на потолок».

«Ладно, в общем, он там».

«Ладно, может, он его поменял», говорит Пух. «Просто для разнообразия».

Под столом, в углу комнаты, послышалось трепыхание, и перед ними снова предстал Сыч.

«Поросенок!», сказал Сыч в высшей степени раздраженным тоном. «Где Пух?»

«Я не вполне уверен», говорит Пух.

Сыч изменился в голосе и страшно нахмурился.

«Пух», сказал Сыч сурово, «это ты сделал?»

«Нет», скромно говорит Пух, «не думаю».

«Тогда кто же?»

«Я думаю, это ветер», сказал Поросенок. «Я думаю, твой дом опрокинуло ветром».

«О, неужели? Я думал, это Пух».

«Нет», говорит Пух.

«Если это ветер», сказал Сыч, рассматривая предмет всесторонне, «тогда Пух здесь не при чем. Ответственность не может быть на него возложена». С этими милостивыми словами Сыч взлетел вверх, чтобы осмотреть свой новый потолок.

«Поросенок!», позвал Пух громким шепотом.

Поросенок наклонился к нему.

«Да, Пух?»

«Что на меня не может быть возложено?»

«Он сказал, что не может тебя винить в том, что произошло».

«О! А я думал, он имеет в виду – о – я понимаю».

«Сыч», говорит Поросенок. «Спускайся и помоги Пуху».

Сыч, который тем временем восхищался своим почтовым ящиком, снова слетел вниз. Вдвоем они толкали и пихали кресло, и спустя некоторое время Пух освободился из-под его гнета и снова был в состоянии оглядеться.

«Ладно!», говорит Сыч. «Хорошенькое дело!» «Что будем делать, Пух? Может, ты что-нибудь придумаешь?», спросил Поросенок.

«Ладно, мне кое-что уже пришло в голову. Это такая маленькая песенка, я ее сочинил». И он начал петь:

Я лежу вниз мордою,

Вгрызаясь в землю твердую.

Где хочу, там и лежу

Занимаюсь спортом я.

Я лежу вниз брюхом,

К земле припавши ухом.

Что хочу, то и пою, назло клопам и мухам.

Моя грудь уперлась в пол.

Я играю в волейбол.

Акробат я, что ли, в цирке,

Или совсем с ума сошел?

Лапы креслом отдавилки

Сокрушотельный удар!

(Хоть в башке одни опилки,

Как считает Заходер.)

Как прийти в себе меня

После этакого дня?

«Вот и все», сказал Пух.

Сыч неодобрительно кашлянул и говорит, что если Пух считает, что это все, то теперь самое время пораскинуть мозгами насчет проблемы Спасения.

«Потому что», говорит Сыч, «мы не можем выйти посредством того, что использовалось ранее в качестве парадной двери, ибо на нее свалилось нечто».

«А как же еще выйти?», тревожно спрашивает Поросенок.

«Именно в этом заключается та проблема, Поросенок, по поводу которой я просил Пуха пораскинуть мозгами».

Пух сел на пол, который был некогда стеной, и уставился в потолок, который некогда исполнял обязанности другой стены с парадной дверью, которая некогда отлично справлялась с обязанностями парадной двери, и принялся раскидывать мозгами.

«Ты можешь взлететь к почтовому ящику с Поросенком на спине?», спросил он Сыча.

«Нет», быстро говорит Поросенок, «он не может».

Сыч объяснил насчет Необходимых Дорсальных Мышц. Он уже как-то объяснял это Пуху и Кристоферу Робину и все ждал удобного случая повторить объяснения, потому что это такая вещь, которую с легкостью можно объяснять дважды, пока кто-то поймет, о чем вообще идет речь.

«Потому что, видишь ли, Сыч, если бы мы смогли переправить Поросенка к почтовому ящику, он мог бы протиснуться сквозь то место, куда бросают письма, спуститься с дерева и сбегать за подмогой».

Поросенок не преминул заметить, что он стал последнее время гораздо больше и что он не видит возможности, как бы он этого ни хотел, на что Сыч возразил, что последнее время его почтовый ящик стал гораздо больше, специально на тот случай, чтобы можно было бы получать большие Письма, поэтому, вероятно, Поросенок смог бы, на что Поросенок говорит: «Но ты же сказал, что [FIXME]необходимая ты знаешь что не выдержите», на что Сыч сказал: «Нет, не выдержит, об этом и думать нечего», на что Поросенок сказал: «Тогда лучше подумать о чем-нибудь другом» и тут же сам приступил к этому.

Но Пух все продолжал раскидывать мозгами и раскинул их по поводу того дня, когда он спас Поросенка от наводнения и все так им восхищались, и так как это случалось не часто, то он подумал, что было бы не слабо, если бы это случилось опять. И вдруг ему в голову пришла мысль.

«Сыч», говорит Пух, «я кое-что придумал. Ты привязываешь веревку к Поросенку и взлетаешь с ней вверх, к почтовому ящику, с другим концом в зубах, и ты продеваешь ее сквозь проволоку и приносишь вниз, мы тянем за один конец, а Поросенок медленно поднимается вверх до самого верха. Ну вот мы и там».

«И вот Поросенок там», говорит Сыч. «Если веревка не оборвется».

«А если оборвется?», спросил Поросенок с неподдельным интересом.

«Тогда мы попробуем другую веревку».

Все это Поросенку не очень-то понравилось, потому что ведь сколько бы кусков веревки ни рвалось, падать придется ему одному; но все же это казалось единственной вещью, которую можно было предпринять. Итак, окинув последним мысленным взором все счастливые часы, проведенные им в Лесу, когда не нужно было, чтобы тебя тянули на веревке к потолку, Поросенок храбро кивнул Пуху и сказал, что это Очень умный П-п-план.

«Да она не оборвется», успокаивающе прошептал Пух, «потому что ты Маленькое Животное, а я буду стоять внизу, а если ты нас спасешь, это будет Великое Дело, о котором будут много говорить впоследствии, и, возможно, я сочиню Песню, и люди скажут: „Это было такое Великое Дело, то, что совершил Поросенок, что Пух сочинил об этом Хвалебную Песню“».[87]

Поросенок почувствовал себя намного лучше после этих слов, и еще он почувствовал, что он медленно подъезжает к потолку, и он так загордился, что хотел уже было закричать: «Посмотрите на меня!», если бы не боялся, что Пух и Сыч, засмотревшись на него, отпустят веревку.

«Мы подходим», бодро говорит Пух.

«Восхождение протекает по намеченному плану», ободряюще заметил Сыч.

Вскоре самое страшное было позади. Поросенок открыл почтовый ящик и, отвязав себя от веревки, начал протискиваться в щель, куда в старые добрые времена, когда парадные двери были парадными дверями, проскальзывало много нежданных писем, которые ЫСЧ писал самому себе.

Он протискивался и протискивался, и наконец с последним протиском он вылез наружу. Счастливый и Возбужденный, он повернулся, чтобы пропищать последнюю весточку узникам.

«Все в порядке», прокричал он в почтовый ящик. «Твое дерево совсем повалилось, Сыч, а дверь загородило суком, но Кристофер Робин и я его отодвинем, и мы принесем веревку для Пуха, и я пойду, и скажу ему сам, и я могу совсем легко спуститься вниз, то есть я хочу сказать, что это опасно, но я справлюсь, и Кристофер Робин, и я будем обратно через полчаса. До свидания, Пух!»

И, не дождавшись ответа Пуха: «До свиданья и спасибо тебе, Поросенок», он убежал.

«Полчаса», говорит Сыч, усаживаясь поудобнее, «это как раз то время, за которое я смогу закончить рассказ о своем дяде Роберте – портрет которого ты видишь под собой. Теперь напомни мне, на чем же я остановился. О, да. Это был как раз такой бурный день, когда мой дядя Роберт…»

Пух закрыл глаза.