Комментарии

Комментарии

Глава 1. Сущность и классификация отношений собственности и управления*

(1) Кстати, в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» Маркс упоминает термин «частная собственность» в таком контексте, который неопровержимо свидетельствует, что он рассматривал собственность как отношение субъекта к объекту не только через десять лет после «Нищеты философии», но и за три года до нее:

«…отношение частной собственности остается отношением всего общества к миру вещей…» [404, с. 144].

Маркс не выходит здесь за пределы здравого смысла, с позиции которого собственность действительно выглядит отношением между людьми, с одной стороны, и вещами — с другой.

(2) Кстати, мыслительная деятельность — это тоже деятельность, управляемая осуществляющими ее людьми. Тот, кто познает действительность и строит планы, управляет своей мыслительной деятельностью, подобно тому как, построив план, он будет управлять своими действиями и деятельностью (в том числе и мыслительной) других людей с помощью рук и языка.

(3) Библиографию статей сталинистских критиков кибернетики см.: 155, c. 272

(4) Поразительно — но факт: когда я обсуждал свою книгу «Собственность и управление» с прочитавшим ее замечательным философом-марксистом, он, помимо всего прочего, вдруг стал отрицать факт наличия у неразумных животных воли (уподобившись тем самым механистическим материалистам XVIII века). Между тем волевые акты мы можем констатировать во всех тех случаях, когда животное, прежде чем совершить действие, приходит в определенный эмоциональный настрой. Где есть ярость, страх, вожделение, блаженство — там есть и воля, даже если нет ни единого зачатка интеллекта: даже совершенно неразумное, но уже обладающее эмоциями животное уже нельзя рассматривать просто как белковый агрегат, живого робота. А из этого следует, что уж во всяком случае все млекопитающие и птицы обладают волей; и кто поручится головой за то, что зачатков воли лишены пресмыкающиеся, земноводные и даже рыбы?.. Всех животных, обладающих центральной нервной системой и мозгом, следует априори подозревать в наличии у них воли; и если у такого животного удастся обнаружить эмоции, то подозрение окажется справедливым

(5) Как правильно отмечают В. В. Миронов и А. Т. Зуб, «принятие решения лежит в основе процесса управления» [424, с. 7].

(6) А следовательно, нет и сознания: сознание — это не просто интеллект, но такой интеллект, который внутренне связан с волей своего носителя, пронизан ею и пронизывает ее, направляем ею и направляет ее.

(7) Избрание подчиненными руководителя — акт управления не только деятельностью последнего, но и действиями самих подчиненных: выбирая людей, принимающих решения, подчиненные члены группы сами управляют собой посредством этой смены. Разумеется, такое опосредствованное самоуправление (когда члены группы совместно принимают лишь одно управленческое решение — кто именно будет принимать вместо них все остальные решения) есть сплав коллективных и авторитарных отношений — в отличие от прямого самоуправления, когда члены группы сами, без всяких руководителей принимают все управленческие решения. Вообще, во всякой системе отношений управления, в которой смешаны авторитарные и коллективные отношения, первых тем больше по сравнению со вторыми,

чем больше сфер деятельности данной группы требуют постоянногоуправления со стороны руководителей (в отличие от тех сфер деятельности, где отдающий приказы лидер выдвигается лишь иногда, в особых случаях, временно, а в остальное время люди управляют своими действиями совместно — без всяких руководителей),

чем больше руководителей в данной иерархической системе не переизбирается снизу,

чем больше среди переизбираемых руководителей таких, которых можно переизбирать не в любое время, а только через определенные промежутки времени,

чем длиннее вышеназванные промежутки времени.

(8) «Насколько директор является руководителем в своем предприятии, настолько в вышестоящем звене он — рядовой работник» [287, с. 18].

(9) В частности, следует очень точно различать, в каком случае какие именно отношения управления имеют место быть. Например, с первого взгляда кажется, что между крановщиком, находящимся в кабине башенного крана, и стропальщиком, который «руководит» (буквально — руками водит) его работой снизу, существуют отношения авторитарного управления, в которых стропальщик выступает как руководитель, а крановщик — как подчиненный. Но если присмотреться к процессу их совместного труда внимательнее, то мы убедимся, что на самом деле ни один из них не является лидером по отношению к другому: стропальщик не ставит крановщику цели, не определяет его норму выработки, не награждает и не наказывает крановщика — а значит, «управляет» им ничуть не больше, чем один из рядовых рабочих на конвейерной линии «управляет» другим рабочим, которому он передает изготовленную им продукцию для дальнейшей обработки (и тем самым, конечно же, определяет характер и темп работы последнего — но это определение не есть управление). Это только кажется, что стропальщик управляет действиями крановщика; на самом же деле его «руководство» крановщиком не есть управление, и отношения управления, складывающиеся между ними в процессе их кооперированной деятельности, суть отношения индивидуального управления. При этом и крановщик, и стропальщик являются рядовыми, никем не командующими подчиненными, которым начальники ставят цели, определяют нормы выработки, награждают и наказывают, увольняют с работы или принимают на нее — и тем самым превращают действия крановщика и стропальщика в единый процесс кооперированной деятельности.

Вы можете спросить: но как же быть с тем фактом, что стропальщик подает крановщику «императивные сигналы», направляющие волю и действия крановщика? — Конечно же, этого факта отрицать нельзя, и цепочка таких сигналов действительно представляет собой процесс авторитарного управления — но не со стороны самого стропальщика, а со стороны тех, кто командует им и крановщиком. Стропальщик же при этом, несмотря на свою кажущуюся самостоятельность в процессе корректировки действий крановщика, играет всего лишь роль курьера, перевозящего приказ от руководителя к исполнителю (и являющегося точно таким же подчиненным данного руководителя, как и этот самый исполнитель).

Даже абсолютно несамостоятельный начальник, вся управленческая деятельность которого направляется вышестоящим начальством, ставит своим подчиненным цели (пусть даже не добавляя в эти цели ничего от себя, но лишь буквально излагая приказ вышестоящего начальства), определяет объем работы подчиненных и контролирует его выполнение (пусть даже под полным контролем вышестоящего начальства), награждает и наказывает своих подчиненных (пусть даже целиком и полностью согласно инструкциям высшего начальства, не добавляя в процесс награждения и наказания ни капли своей личной инициативы). Определение цели и объема работы, контроль за выполнением последнего, поощрение и наказание есть неотъемлемая часть процесса авторитарного и коллективного управления (при коллективном управлении все члены группы выполняют эти функции по отношению ко всем; при авторитарном — одни по отношению к другим). Там и тогда, где и когда члены группы не осуществляют хотя бы некоторые из этих функций, они не управляют действиями друг друга, и отношения управления между ними суть отношения индивидуального управления — даже если при этом кажется, что они координируют действия друг друга (пример — отношения между продавцом и покупателем на рынке).

(10) К счастью, при этом не надо будет учитывать различие между более и менее квалифицированным, между сложным и простым трудом: тот факт, что «сравнительно сложный труд означает только возведенный в степень или, скорее, помноженный простой труд, так что меньшее количество сложного труда равняется большему количеству простого» [400, с. 53], совершенно безразличен для нас, когда мы измеряем и соотносим количества отношений управления разных типов внутри данной группы, — и потому количество труда, осуществленное в течение x часов посредством одного из трех типов отношений управления, мы примем за x при любой степени сложности этого труда.

(11) Не путать с «кооперированной». Совокупная деятельность — это просто сумма действий всех членов группы, взятая независимо от характера отношений между последними. Кооперированная же деятельность — это разновидность совокупной деятельности, при которой действия членов группы согласованы и управляются по единому плану. Деятельность членов группы является кооперированной, когда в группе преобладают авторитарные или коллективные отношения управления.

(12) Такой подчиненный, который принадлежит в большей степени своему начальнику, чем себе самому, является его рабом.

(13) Об устройстве первобытной общины подробнее см. в следующей главе.

(14) Кстати, Ленин в «Государстве и революции» совершенно недвусмысленно настаивал (ссылаясь при этом на Маркса и Энгельса) на том, что для обеспечения перехода общества к социализму первым делом совершенно необходимо разбить, сломать, полностью уничтожить буржуазный государственный аппарат.

(15) «Право собственности предполагает правомочия собственника по владению, пользованию и распоряжению принадлежащим ему имуществом» [316, с. 129].

(16) Здесь важно подчеркнуть следующее: даже если верховный начальник авторитарно управляемой группы ограничивается только тем, что принимает самые общие решения по управлению ею, в самых общих чертах контролирует действия лишь самых высших из подчиненных ему начальников и, в случае необходимости, решает вопрос о замене только этих самых высших руководителей, предоставляя им всю остальную управленческую работу, — все равно каждый акт авторитарного управления, совершающийся внутри данной группы и направленный на достижение поставленных верховным начальником целей, в конечном счете исходит именно от последнего. Верховный начальник — это мозг, подчиненные ему начальники — нервы, а рядовые члены авторитарно управляемой группы — ее руки; так же, как мозг не обязательно знает, как именно нервы передают его команды рукам, так и верховный начальник не обязательно в деталях знает, как подчиненные ему начальники добиваются от своих подчиненных выполнения его приказов; и тем не менее, так же как импульсы, идущие по нервам — это команды не кого-нибудь, а именно мозга, так и все команды, отдаваемые начальниками всех уровней с тем, чтобы реализовать поставленные верховным начальником цели, в конечном счете исходят именно от верховного начальника (независимо от того, знает ли он что-нибудь об этих командах или нет).

Что отсюда следует? А то, что чем меньше примесей отношений индивидуального и коллективного управления внутри авторитарно управляемой группы, чем в большей степени команды, отдаваемые начальниками разных рангов, направлены на достижение поставленных верховным начальником целей, тем ближе к 100% степень причастности верховного начальника к управлению совокупной деятельностью всех членов группы, а также к собственности на рабочие силы членов группы и на средства деятельности последней. В свою очередь, это означает, что, например, реальный верховный собственник любого капиталистического предприятия, феодального поместья и т. п. всегда причастен к управлению этими организациями и к собственности на них более, чем на 50% — даже в тех случаях, если он занимается управлением этой своей собственностью в среднем по 5 — 10 минут в месяц.

До сих пор мы говорили о «верховном начальнике и собственнике» как об одном человеке. Однако эту роль может играть и группа людей, отдающая своим подчиненным команды как более-менее единое целое. При подсчете причастности отдельных членов этой малой группы к управлению подчиненной им большой группой и к собственности на нее важно не преувеличить степень единства малой руководящей группы: надо рассматривать ее не как монолит, но включить ее внутренние отношения управления и собственности в общую систему отношений управления и собственности, существующую внутри всей большой группы.

(17) Насколько долго — зависит от того, о какой группе и вообще о какой конкретной ситуации идет речь. Одно дело, когда мы рассматриваем развитие какой-нибудь фирмы, и совсем другое — когда рассматриваем развитие человечества…

(18) Вообще говоря, то, что исторический материализм явился закономерным и необходимым плодом истории человечества (причем именно всей истории человечества, в первую очередь — экономической и политической истории, и лишь среди прочего — истории философской мысли), следует из того факта, что немало людей до Маркса и Энгельса высказывали более или менее ясно осознанные догадки вполне в духе исторического материализма — причем это были не столько философы, сколько имеющие более непосредственное отношение к социальной практике люди. Такие, например, как историк Ибн Хальдун или практикующий политик Петр Первый. Последний — в споре с идеалистом Лейбницем, доказывавшим ему, «что, не положив основания перемен во нравах народных, образование его не может быть прочно» — резонно (и вполне в духе исторического материализма) возражал, «что нравы образуются привычками, а привычки происходят от обстоятельств. Следовательно, придут обстоятельства, нравы со временем сами собою утвердятся» [611, с. 711].

Правота практика Петра в споре с болтуном-теоретиком Лейбницем доказывается историей и по сей день. Вот один из современных, близких нам примеров. Нынешние единомышленники Лейбница полагают, что все беды России — от порчи нравов, и избавиться от бедствий можно, лишь начав с исправления нравов россиян (таков, например, американский журналист и писатель Дэвид Саттер, излагающий свои размышления на эту тему в своей книге «Тьма на рассвете: Возникновение криминального государства в России» [см. 578, с. 235–238, 287, 292–295]. Следует подчеркнуть, что эта книга настолько информативна, что ее высокая научная и публицистическая ценность лишь ненамного уменьшается саттеровскими моралистическими разглагольствованиями). Если исходить из этой точки зрения, то следовало бы ожидать от той волны религиозности, которая захлестнула СССР еще до его распада и затопила постсоветское пространство, исправления нравов — и, соответственно, решения экономических и политических проблем, уменьшения количества преступников и наркоманов и т. п. Однако что же мы видим? Проповедники самых разных конфессий, и прежде всего — традиционных местных религий, все громче и надоедливее проповедуют необходимость следования моральным нормам при активной поддержке бизнесменов и госаппарата (последнее в первую очередь относится опять-таки к священнослужителям таких крупнейших, привилегированных религий, как православие, ислам, буддизм и иудаизм); их проповеди пользуются популярностью, число искренне и глубоко верующих людей пока что возрастает — а нравы между тем становятся все хуже и хуже, в том числе и среди самих искренне верующих. Преступников и наркоманов становится все больше; ценность человеческой жизни отнюдь не повышается; простые люди выживают — или погибают — каждый в одиночку, без надежды на помощь со стороны общества. Моралистические проповеди помогают россиянам от их бед, как мертвому припарки…

Отсюда следует вывод: сперва надо в корне изменить обстоятельства жизни людей, систему общественных отношений — и только тогда станет возможно заняться исправлением нравов.

(19) Один из примеров того, к чему с необходимостью приводили до сих пор подобные попытки, был описан в контрреволюционной статье Н. Н. Оглоблиной «Отголоски смуты», опубликованной в октябрьском номере «Исторического вестника» за 1912 г.:

«На одной из подмосковных фабрик был проделан опыт передачи ее в руки пролетариата. Это происходило в разгар Московского мятежа в декабре 1905 г. Рабочие этой фабрики прогнали хозяина, техников, мастеров, приказчиков, словом все фабричные власти. Фабрика была признана «собственностью рабочих», которые решили сами вести все дело «на новых началах». Новые хозяева сейчас же выбрали своего «директора», своих техников, мастеров и т. д. Все это были простые рабочие из самых горластых «крикунов», очень решительно рекомендовавших себя на самые ответственные посты. Они быстро вошли в роль «начальников», но сейчас же обнаружили свою полную техническую несостоятельность. Дело сразу же захромало, машины стали портиться и не давать надлежащих результатов, товару получалось мало и очень скверного качества, лопнула трудовая дисциплина. Новое «начальство» потеряло всякую власть над рабочими, сознавшими себя «хозяевами» … рабочие вели себя очень «свободно», приходили на работу, когда хотели, уходили, когда вздумается, на фабрике больше болтали и болтались, чем дело делали. Доморощенное «начальство» попробовало подтянуть «хозяев», но те так окрысились, что пришлось махнуть рукой на все… К концу второго дня плачевные результаты «пролетарской работы» до того били в глаза, что «хозяева» возмутились и прогнали свое выборное «начальство». Новых охотников не нашлось: все уже были напуганы наступившей анархией и не знали, как ее прекратить… Третий день существования «пролетарской» фабрики прошел в полнейшей анархии… Фабрика остановилась. На другой день полетели гонцы к «варягам», с обычным демократическим челобитьем… Вернулся восстановленный «капиталист», вернулась «интеллигенция» — техники и т. д., и работа пошла своим нормальным ходом. Три дня поцарствовал «пролетариат» на фабрике и сам отказался от своих царственных прав, отказался, после горького опыта, совершенно добровольно и вполне сознательно» [цит. по: 32, с. 31].

Конечно, далеко не все попытки больших групп рабочих управлять своими предприятиями заканчивались так быстро и до такой уж степени печально. Но общий итог до сих пор был один и тот же: либо старые господа возвращались, либо рабочие лидеры — «горластые крикуны» — в конце концов становились новыми господами.

(20) В том, что достижения НТР послужат предпосылкой перехода человечества к бесклассовому обществу, с Поповым, Семеновым и Завалько уже… в 1970 г. согласилась радикальная полумарксистская феминистка Суламифь Файерстоун в своей книге «The Dialectic of Sex» («Диалектика пола»):

«С развитием эффективной контрацепции и новых репродуктивных технологий впервые появилась возможность разорвать связь биологии и освобождения женщин от их репродуктивной роли, и Файерстоун считает будущее искусственное внематочное воспроизводство основой женского освобождения. Однако такое освобождение не будет автоматическим последствием новых технологий, так как не исчезнут интересы мужчин в утверждении патриархата, а новая технология, особенно контроль над рождаемостью, может быть использована против женщин для укрепления устоявшейся системы эксплуатации. Женщины, следовательно, представляют собой угнетенный класс, который должен восстать и захватить контроль над средствами воспроизводства (куда входят социальные институты вынашивания и выращивания детей, а также новые технологии), с конечной целью уничтожения не только мужских привилегий, но самого разделения по признаку пола, чтобы „генитальные различия между людьми больше ничего не значили в культурном смысле“. Она предполагает, что это будет сопровождаться пролетарской революцией, которая ликвидирует классовое общество и, используя кибернетику (курсив мой. — В. Б.), сделает возможным уничтожение труда, как такового…» [цит. по: 61, с. 212].

Как видим, идея о компьютерах как предпосылке коммунизма вот уже лет тридцать-сорок как носится в воздухе по всему миру. По общему правилу, если идея до такой степени носится в воздухе — значит, она заслуживает пристального внимания.

(21) Слово «бюрократ» в буквальном переводе на русский язык означает «столоначальник». Однако поскольку в качестве научного термина оно применяется к представителям социального слоя, составляющего аппараты авторитарного управления, то нет никаких оснований не называть бюрократом боевого офицера либо профсоюзного инструктора, назначенного на этот пост сверху. Такое переосмысление термина не должно нас смущать: в науке, философии, да и в обыденном разговорном языке подобное случается сплошь и рядом. Вот пример, хорошо известный марксистам: в работе «Немецкая идеология» Маркс и Энгельс называли идеологией — в переводе с греческого это слово означает «учение об идеях» — философские воззрения на мир, согласно которым в основе последнего лежат и им движут идеальные, духовные сущности. Сегодня же термин «идеология» обычно применяют к приведённым в систему выводам из той или иной обществоведческой доктрины, служащим руководством к действию для политических деятелей и организаций, а зачастую также и орудием обмана масс относительно действительной сущности и настоящих целей этих деятелей и организаций.

(22) В данном случае словом «рабочая» обозначается не классовый характер, а социальный состав партии.

(23) При буржуазной демократии мы имеем дело скорее с видимостью контроля над властью со стороны рядовых граждан, чем с реальным контролем снизу. Эта видимость служит классу капиталистов для тех же целей, что и видимость причастности мелких вкладчиков к собственности на имущество акционерного общества, и видимость «общественной собственности» в таких государствах, как СССР: она является одним из тех идеологических орудий власти, с помощью которых реальные хозяева производительных сил побуждают своих работников работать больше и лучше, а также не стремиться к изменению существующего общественного строя.

Глава 2. История человечества до капитализма в свете концепции трех типов отношений управления и собственности*

(1) Пример такого воздействия — известные опыты по обучению шимпанзе американскому варианту языка глухонемых, «амслену», описанные в книге Ю. Линден «Обезьяна, человек и язык» [361].

(2) В отношении того, как внутри первобытного коллектива распределялось добытое на охоте и в процессе собирательства, не приходится говорить про обмен: если добыча с момента ее захвата до того момента, когда она будет потреблена, находится в собственности коллектива, то о таком изменении отношений собственности на нее, при котором одни члены коллектива перестают быть причастными к собственности на что-то одно, но оказываются причастными к собственности на что-то другое, говорить не приходится. Однако обмен орудиями труда в первобытном коллективе бесспорно имеет место.

(3) Ср.: «Третье отношение, с самого начала включающееся в ход исторического развития, заключается в том, что люди, ежедневно заново производящие свою собственную жизнь, начинают производить других людей, размножаться: это — отношение между мужем и женой, родителями и детьми, семья» [393, c. 27].

(4) Те, кому попадутся в руки цитируемые нами книги Румянцева, наверняка обратят внимание на его критику отождествления первобытной личной (индивидуальной) и частной собственности. Оценивая эту критику, необходимо учитывать, что Румянцев следует марксовому различению индивидуальной и частной собственности — в отличие от нас, употребляющих термин «частная собственность» как синоним «индивидуальной собственности». Если же перевести румянцевскую критику (адресованную, собственно говоря, буржуазным экономистам) на язык теории трех типов управления и собственности, то окажется, что она вовсе не бьет по концепциям, изложенным в данной статье.

(5) По поводу того, что сказано здесь и будет сказано ниже про обмен между первобытными обществами, см.: 569, с. 168–182; 568, с. 221–239.

(6) См.: «Капитал», кн. 1, отдел 1, гл. 1, пункт 3 («Форма стоимости, или меновая стоимость»).

(7) Нельзя не отметить, что в первобытном обществе разница в физической силе между мужчинами и женщинами была гораздо меньше, чем в современном обществе, что блестяще доказал Август Бебель [43, с. 65–66]. Причины здесь не биологические, но чисто социальные. Общество, в котором мужчины господствуют над женщинами — а современное общество именно таково, хотя и в меньшей мере, чем пятьсот, триста или даже сто лет назад, — стихийно осуществляет своего рода социальный отбор женщин, рядом с которыми мужчины чувствовали бы себя сильными и могучими. Таким женщинам легче найти престижных любовников и мужей, легче «подняться» в жизни — особенно если они сочетают умение играть роль «слабой» с умением пользоваться слабостями мужчин. В тех слоях общества, где женщины не вынуждены заниматься особо тяжелым физическим трудом, вышеназванный отбор действует также и в виде отбора физически слабых (хотя и не слабее некоего исторически определенного предела) особей. Как действует этот отбор? — Мне, автору этих строк, одна моя студентка рассказывала, что в школьные годы она занималась… сейчас не помню точно: нето фигурным катанием, не то конькобежным спортом. На мой вопрос, продолжает ли оназаниматься этим сейчас, девушка ответила: нет, потому что те ее подруги по секции, которые занимаются этим спортом, превратились в здоровенных девиц, а она хочет оставаться маленькой. (Кстати говоря, ей это блестяще удалось). Это вовсе не единичный случай: хотя сегодня на дворе начало XXI века и немало женщин не без успеха старается пробиться в жизни чисто по-мужски, но большинство женщин все-таки имеют шанс достичь успеха, лишь получив его из рук мужчин — и совершенствуются в искусстве угождать «сильному полу».

(8) Подробнее о неоазиатском способе производства речь пойдет в следующей главе.

(9) Например, у североамериканских ирокезов [см.: 491, с. 89–92; 399, с. 50–54, 86–99].

(10) Например, у германцев в начале нашей эры [399, c. 130–144; 186, с. 57–60, 61–64, 65–67, 69–70]. Описание Тацитом военной демократии в германских племенах, опубликованное (в латинском подлиннике и в русском переводе) в сборнике «Древние германцы», настолько хорошо выявляет ее существенные черты, что было бы грешно не процитировать его:

«Королей германцы выбирают по знатности, а военачальников — по доблести. При этом у королей нет неограниченной или произвольной власти, и вожди главенствуют скорее тем, что являются примером, чем на основании права приказывать, тем, что они смелы, выделяются в бою, сражаются впереди строя и этим возбуждают удивление. Однако казнить, заключать в оковы и подвергать телесному наказанию не позволяется никому, кроме жрецов, да и то не в виде наказания и по приказу вождя, но как бы по повелению бога…

…О менее значительных делах совещаются старейшины, о более важных — все, причем те дела, о которых выносит решение народ, предварительно обсуждаются старейшинами. Сходятся в определенные дни, если только не произойдет чего-нибудь неожиданного и внезапного… Из свободы у них вытекает тот недостаток, что они собираются не сразу, как бы по чьему-нибудь приказанию, но у них пропадает два и три дня из-за медлительности собирающихся. Когда толпе вздумается, они усаживаются вооруженные. Молчание водворяется жрецами, которые тогда имеют право наказывать. Затем выслушивается король или кто-либо из старейшин, сообразно с его возрастом, знатностью, военной славой, красноречием, не столько потому, что он имеет власть приказывать, сколько в силу убедительности. Если мнение не нравится, его отвергают шумным ропотом, а если нравится, то потрясают копьями: восхвалять оружием является у них почетнейшим способом одобрения.

…Перед народным собранием можно также выступать с обвинением и предлагать на разбирательство дела, влекущие за собой смертную казнь…

На этих же собраниях производятся также выборы старейшин, которые творят суд по округам и деревням. При каждом из них находится по сто человек свиты из народа для совета и придания его решениям авторитета.

…Германцы не решают никаких дел, ни общественных, ни частных, иначе как вооруженные. Но у них не в обычае, чтобы кто-нибудь начал носить оружие раньше, чем племя признает его достойным этого. Тогда кто-нибудь из старейшин, или отец, или сородич в самом народном собрании вручает юноше щит и копье; это у них… является первой почестью юношей: до этого они были членами семьи, теперь стали членами государства. Большая знатность или выдающиеся заслуги отцов доставляют звание вождя даже юношам…»

(11) Или в рамках отношений протоуправления между животными, как это случилось с первыми в истории человечества производительными силами.

(12) См.: 238, с. 31–32; 48, с. 49. Интересно, что тот же самый Березкин, который приводит фактические данные, доказывающие, что в земледельческих обществах Центральных Анд возникла производственно-технологическая необходимость появления и роста бюрократического аппарата, управляющего трудом земледельцев, — пытается отрицать такую необходимость:

«Неправомерность связанной с именем К. Виттфогеля теории, согласно которой деспотическая власть в древних обществах укрепилась благодаря своей способности организовать крупномасштабное освоение новых земель, опровергается буквально на каждом шагу. Недавно, например, удалось выяснить, что грядковые поля в бассейне оз. Титикака продолжали обрабатываться и после гибели тиауанакской цивилизации, а освоены, скорее всего, до ее возникновения. Иначе говоря, для проведения сложных мелиоративных работ вовсе не требовалось государственное вмешательство — все это было под силу отдельным общинам» [48, с. 97].

Во-первых, Березкин так и не доказал, что благодаря возникновению руководящего мелиоративными работами бюрократического аппарата — государства масштабы освоения грядковых полей в бассейне оз. Титикака не возросли, а интенсивность земледелия на этих полях не повысилась. Разумеется, перешедшие от охоты и собирательства к земледелию общины начинали заниматься мелиорацией поодиночке. Однако обусловленные развитием производительных сил снижение уровня детской смертности и рост продолжительности жизни, а также вызванное интенсификацией межплеменных контактов (прежде всего обмена) укрупнение племен путем слияния (кстати, при этом родовые общины превращаются в соседские, а племя и община перестают быть тождественными: если в период расцвета первобытного общества племя включало в себя одну, две, реже — чуть большее число общин, то чем дальше заходит разложение первобытного коммунизма, тем больше общин включает в себя племя, наконец перестающее — с возникновением классового общества — быть племенем и превращающееся в новую форму общности, в народность) порождают потребность в кооперации труда все более широких масс людей, без чего невозможно повысить производительность труда и прокормить растущее население: дело в том, что эффект мелиорации тем выше, чем более согласованы друг с другом мелиоративные работы на соседних площадях обрабатываемой земли. Эта-то потребность и привела к тому, что общины стали объединяться друг с другом не только в силу военного превосходства крупных объединений над мелкими, но и в силу экономической необходимости — эффективности планомерного проведения мелиоративных работ под единым руководством. Правда, во-вторых, Березкин отмечает, что земледельцы продолжали обрабатывать поля и после того, как приозерное тиауанакское государство исчезло, не сменившись тут же новым. Однако это говорит только о том, что созданные под руководством централизованного аппарата управления оросительные и дренажные системы и пр. можно кое-как эксплуатировать и в какой-то степени поддерживать в порядке и без централизованного аппарата. К сожалению, Березкин не приводит данных о том, когда земледелие в бассейне Титикаки было эффективнее: при жизни или после гибели тиауанакской культуры.

(13) Семья, насчитывающая максимум несколько десятков человек, в условиях такой формы общности, как народность, является настолько маленькой «ячейкой общества», что, при доминировании авторитарных отношений в каждой семье, в системе семейных отношений всего общества все равно доминируют отношения индивидуального управления.

(14) См.: 399, с. 54–56, 69, 131–134; 43, с. 83–86, 109. Тут же Энгельс и Бебель правильно констатируют, что в то время, когда «ячеечные» семьи еще не окончательно сформировались, а лидеры племени уже имели большие права «распоряжаться половыми отношениями» [43, с. 107] женщин своего племени, отношения коллективной собственности и управления еще играли большую роль в системе отношений между мужчинами и женщинами, хотя и уже не преобладали: так, девушки пользовались большой свободой половых отношений до брака, браки легко расторгались, наказания за нарушение верности супругу были легки сравнительно с более поздней эпохой и т. д. В 399, с. 56 Энгельс совершенно справедливо указывает на то, что по мере убывания коллективности в системе семейных отношений сексуальное использование женщины другими (кроме мужа) мужчинами — так же, как и использование ее мужем во всех отношениях, добавим мы — приобретало все более принудительный характер по отношению к женщине. Это лишний раз доказывает, что обычаи, подобные тому обычаю племен с Балеарских островов, о котором рассказывает Бебель: «…в брачную ночь к невесте допускались родные по крови мужчины в возрастном порядке, и только под конец допускался жених» [43, с. 84], - связаны не с коллективными, а с авторитарными отношениями в системе семейных отношений.

Бебель считает данный обычай «выражением права всех мужчин на женщину» (там же). То, что к невесте допускались лишь кровные родственники мужа, указывает скорее на авторитарные отношения внутри «ячеечной» семьи. Речь здесь идет о доиндустриальном, докапиталистическом обществе: в тех классовых обществах, где в производстве преобладает не промышленность, а сельское хозяйство, придатком и наростом на котором является ремесло, ячеечные семьи обычно очень многочисленны и часто насчитывают по несколько десятков человек [см., напр: 399, с. 60–64]. Следовательно, родственники, «помогающие» мужу в брачную ночь, в большинстве случаев являются членами одной с ним семьи. Впрочем, это обстоятельство вовсе не исключает того, что данный обычай в то же время может быть прошедшим через трансформацию коллективных отношений в авторитарные и изменившимся до неузнаваемости в процессе этой трансформации остатком первобытных семейных отношений.

Доминирование авторитарных отношений в «ячеечных» семьях доиндустриальных классовых обществ, красноречивые примеры проявлений которого приводят Энгельс (см. там же) и Бебель [43, с. 105], объясняется тем, что в земледелии, скотоводстве и ремесле многократно усугубилось разделение труда (в том числе и половозрастное) — то есть тем же, чем объясняется само возникновение «ячеечных» семей.

Усугубление разделения труда привело к тому, что для управления добыванием членами семьи жизненных средств и обработки этих средств в едином домашнем хозяйстве преобладание авторитарных отношений внутри семьи оказалось необходимым — даже при том, что самая большая «ячеечная» семья невелика по сравнению с первобытным человеческим стадом или племенем. При этом возобладала та тенденция, которая, как мы уже видели, явственно наметилась уже в обществе охотников и собирателей: взрослые мужчины монополизировали «ратный труд». Кроме того, мужчины взяли в свои руки ремесло, скотоводство, а во многих случаях и земледелие («женским делом» земледелие стало, как правило, в тех регионах, где в силу природных условий оно, во-первых, относительно нетрудоемко и не стимулирует развитие ремесла, а во-вторых, не оттесняет окончательно и бесповоротно охоту и собирательство на задний план. В таких регионах формирование и развитие классового общества не пошло далеко, и вплоть до эпохи Великих географических открытий они оставались в стороне от магистральной дороги истории человечества); женщины и дети при этом могли участвовать в данных видах труда, как правило, лишь в роли помощников, и на их долю оставался лишь главным образом труд в домашнем хозяйстве — труд по переработке или обработке средств к жизни, добытых взрослыми мужчинами. Последние оказывались в роли кормильцев женщин и детей [см.: 592, с. 242–248], что немало способствовало утверждению власти взрослых мужчин в патриархальных «ячеечных» семьях. А вот в матриархальных «ячейках общества», о которых мы вскользь упоминали выше, в силу указанных выше обстоятельств имеют место более сложные отношения: в некоторых отношениях руководят женщины, в некоторых — мужчины; по-видимому, большую, чем в патриархальных семьях, роль играют коллективные отношения; ни у женщин, ни у мужчин авторитарная собственность на половых партнеров и власть над ними далеко не столь многостороння и велика, как во вполне сформированной патриархальной семье (хотя собственность и власть старших по возрасту над младшими в матриархальной семье не уступает патриархальной). Можно также добавить, что в тех классовых обществах, «ячейками» которых стали матриархальные семьи, на тронах сидят все равно большей частью мужчины.

(15) Она может и не возрастать. Кстати говоря, роль лидеров в управлении кооперированным трудом может возрастать не только в силу технологической необходимости, но и в силу каких-либо посторонних данному трудовому процессу причин (однако характер этих причин всегда будет определен данным уровнем развития производительных сил!). Эти причины могут обусловить рост доли отношений авторитарной собственности и управления в системе производственных отношений; разрастутся количественно и приобретут большую власть управляющие экономической деятельностью бюрократические аппараты, а дальше эти аппараты будут расширять свой контроль над этой деятельностью опять-таки независимо от технологической необходимости, повинуясь логике аппаратного интереса — чем больше власти, тем она крепче. И так будет продолжаться до тех пор, пока аппарат не возьмет на себя непосильную ношу и не начнет надрываться под нею.

(16) Классический пример этого пути развития см. у Энгельса [399, с. 109–128].

(17) Еще раз подчеркнем, что речь идет о земледелии определенного периода — периода перехода от первобытного к классовому обществу.

(18) См. выше соотв. ссылку на труды Румянцева, а также 399, с. 98.

(19) См. цитированные выше строки Тацита; см. также о греках гомеровской эпохи — 238, с. 307–314. Хотя это и более поздняя стадия развития «военной демократии», она все же не очень далеко ушла от описываемой нами.

(20) См., напр.: 399, с. 131–133, а также все то, что Маркс и Энгельс писали о германской марке, русской сельской общине и т. д.

(21) Замечательный анализ психологии отношений между продавцом и покупателем (вырастающей на основе отношений индивидуального управления, участники которых, во-первых, могут получить пользу для себя именно через причинение вреда другому, в силу чего, во-вторых, заинтересованы в превращении их в авторитарные — и каждый из них заинтересован занять в этих авторитарных отношениях место лидера) см. у Э. Э. Линчевского [363, с. 12–14].

(22) Помимо антагонистических противоречий (или, говоря одним словом, антагонизмов) между отдельными людьми, этническими общностями, впервые возникающими с возникновением классового общества социальными группами (одной из разновидностей социальных групп и являются сами классы), бывают также антагонизмы между людьми и вещами, между людьми и их собственной деятельностью, одного и того же человека к самому себе (говоря популярнее — но и одностороннее — между различными сторонами бытия одного и того же человека). Например, такое проявление разделения труда, как профессиональная специализация, приводит к тому, что совершенствование человека в одном виде деятельности осуществляется за счет ограничения его способностей к другим видам деятельности, его общего кругозора. В частности, в условиях до-НТРовского крупного машинного производства рабочий является придатком машины, ограничивающей его так, как это только что было сказано. Многие примеры антагонизмов хорошо описаны в марксистской, не совсем марксистской и совсем немарксистской левой литературе и исследованы в контексте проблемы отчуждения. Определений понятия «отчуждение» существует множество; к этому множеству мы добавим еще одно: отчуждение — это такое отношение между отдельными людьми, между отдельными людьми и группами, между группами, отдельных людей или групп к самим себе (например, между ними и их собственной деятельностью), между ними и включенными в человеческую (=общественную) деятельность вещами, которое по сути своей является отношением между антагонистическими противоположностями.

(23) В отличие от первобытного общества, где, судя по известным этнографам его остаткам, нарушение обычая было делом редкостным и автоматически ставило нарушителя вне общества, в антагонистическом обществе и обычай, и закон не могут существовать иначе, как будучи постоянно нарушаемы. Закон — правило, осуществляющееся через ряд нарушений, не устранимых до тех пор, пока существует сам этот закон.

(24) В тех случаях, когда политическую власть берет в руки неимущий класс, законы начинают препятствовать функционированию той формации, которой присущ этот класс, и подрывать экономическую и всякую другую власть присущего этой формации имущего класса над ним.

(25) Не следует причислять российских крестьян XVIII — первой половины XIX вв., которые могли быть проданы без земли, к тому же разряду, что и русские крепостные крестьяне XVI–XVII вв., западноевропейские крепостные и т. п. Они были рабами (хотя и далеко не стопроцентными), что убедительно доказал В. П. Илюшечкин. «Крепостное право» в России с петровских времен до 1861 г. — явление того же порядка, что и рабство негров в Америке: это было рабство в рамках восходящего капиталистического способа производства (тенденция превращения обычного крепостничества в раннекапиталистическое рабство наметилась в России уже с XVI в., что убедительно доказал Б. Ю. Кагарлицкий в своей книге «Периферийная империя: Россия и миросистема»), возникло оно в России в результате утрат помещичьими хозяйствами натурального характера и переориентации их на рынок (это очень хорошо показал Кагарлицкий — 249, с. 183–203, 233–237), отношения между помещиками и их рабами носили все более капиталистический характер, поскольку рабочая сила последних в качестве товара включалась в процесс производства прибавочной стоимости. О высокой степени развития товарно-денежных отношений, внутреннего рынка в России XVII–XVIII вв. см., напр.: 66, с. 454–479.

(26) Древние римляне рассматривали своих рабов как членов семьи хозяина — и правильно делали, поскольку большинство римских рабов не имело общественной возможности создавать ничего, что хотя бы отдаленно напоминало отдельную ячеечную семью.

(27) Категория «социальный организм», которую Ю. И. Семенов попытался обосновать уже тридцать восемь лет назад [см.: 589, c. 88-106] и продолжает развивать ее обоснование в своих последующих работах (правда, совсем не так, как это делаем здесь мы), на самом деле может помочь справиться с теоретическими проблемами, которые создает исследователю такая неустойчивая, рыхлая и расползающаяся форма общности, как народность. Действительно, в какое понятие уместить тот факт, что группы говорящих на одном языке людей часто бывают менее тесно связаны друг с другом в своей повседневной экономической, политической, духовно-культурной жизнедеятельности, чем группы людей, говорящих на разных языках? Какая категория отразит то, что экономическая, политическая, духовно-культурная, языковая общности людей в классовом обществе соответствуют друг другу в общем, в среднем, но практически никогда не совпадают полностью в каждом индивидуальном случае? Какая категория окажется достаточно пластичной, чтобы, несмотря на путаницу взаимопереходящих народностей, способов производства, общественно-экономических формаций, выхватить из потока их совместного развития точный его срез на любой его стадии? Такой категорией может оказаться понятие «социальный организм», если его определить следующим образом: социальным организмом является такая общность людей во всех сферах их жизни, что входящие в ее состав группы людей перестали бы быть самими собой, утратили бы свои качественные характеристики, если бы устранить связи между ними; вместе с тем эта общность остается самой собой, если устранить связи между ней и другими такими же общностями.

Согласно этому определению, общество инков и общество египтян — разные социальные организмы, раннесредневековая Европа — уже единый, но относительно слабо связанный внутри себя социальный организм, а современная Европа — очень единый социальный организм. Первобытные племена предков древних египтян и древнеегипетское общество — разные социальные организмы, египетские общества времен фараона Хеопса и накануне персидского завоевания — один социальный организм, у которого связь между стадиями его развития во времени довольно-таки тесна. Зато ахеменидский и птолемеевский Египет — это уже исчезающий, растворяющийся в других социальных организмах Древний Египет; процесс его исчезновения завершается в эпоху римского владычества. Наиболее устойчивыми социальными организмами в мире оказались Индия и Китай: как возникли три с лишним тысячи лет назад, так и до сих пор существуют.

Первобытное племя как социальный организм гораздо более едино внутри себя, чем любой социальный организм классового общества. Одно из наиболее очевидных проявлений этого — единство языка в первобытном племени и разноязычие внутри социальных организмов класcового общества.