ГЛАВА 19. ДУХОВНАЯ РАДОСТЬ

ГЛАВА 19. ДУХОВНАЯ РАДОСТЬ

В этой книге изложена основная идеалистическая схема самоисследования, ведущего за пределы эго. Что это — религия или наука? И в чем состоит роль философии?

Термин «религия» происходит от слова religiere, означающего «воссоединять». Вершиной процесса взрослого развития, действительно, следует считать воссоединение с тем, чем мы были изначально, — с первичными процессами нашего ума-мозга, с неиндивидуальной самостью. Так что в этом смысле идеалистическая программа действительно представляет собой религию.

Однако во всех основных религиях имеются дуалистические тенденции. В большинстве религий происходит обожествление того или иного учителя или распространителя определенного учения или определенной системы убеждений. В конечном счете, все это необходимо превосходить[94]. Поэтому на своей заключительной стадии развития идеалистическая схема должна идти дальше всех религий, символов веры, систем убеждений и учителей.

Можно ли назвать идеалистическую схему наукой? Я полагаю, что большинство, если не все, из стадий взрослого развития допускают объективную проверку (в смысле слабой объективности), и потому могут считаться наукой. Не так давно психолог Гордон Оллпорт говорил, что у нас нет никакой психологии освобождения. Ладно, вот наконец такая психология.

Быть может, рассмотрение феномена духовного поиска человека как новейшего расширения психологии приведет к окончательному сближению между наукой и религией. В этой психологии освобождения наука и религия будут выполнять взаимодополняющие функции. Наука будет заниматься дальнейшими объективными — теоретическими и практическими — исследованиями, относящимися к феномену. Религия будет заниматься распространением полученного таким образом научного знания — но на субъективном уровне, поскольку объективное преподавание такого рода знаний по большей части бесполезно. Венчать их обе и служить для них ориентиром будет философия — идеалистическая метафизика, которая будет продолжать обогащаться новыми прозрениями.

Фундаментально недоступная для проверки (в научном смысле) идеалистическая метафизика может быть сформулирована предельно кратко: сознание — это основа всего бытия, и наше самосознание — это То сознание. Но в простоте этого утверждения заключено и его богатство. Свидетельством тому может служить обширная философская литература, в которой люди пытались излагать и объяснять эту метафизику в разные эпохи и в разных культурах. Данная книга представляет собой самый свежий вклад в продолжающееся дело идеалистической философии — вклад, подходящий для нашей преимущественно научной культуры.

В духовных традициях сформулированы две важные схемы духовного образа жизни: из них на первом месте стоит схема, основанная на отрицании мира. Будда говорил, что феноменальный мир — это дуккха, страдание. В христианстве вся жизнь человека считается наказанием за первородный грех. В большей части индуистской философии веданты феноменальный мир рассматривается как иллюзия. В этой традиции акцент делается на просветлении, отречении и нирване как различных формах спасения из иллюзорного мира страданий. Мы обращаемся к духу, поскольку материальный мир не может нам ничего предложить; мы объявляем духовный подъем высочайшим достоинством. С этой позиции наука, направленная на исследование мира, кажется противоположной и противодействующей духовности, и эта кажущаяся дихотомия порождала антагонизм между наукой и духовностью.

Однако в духовных традициях всегда были — хотя никогда не преобладали — настойчивые мироутверждающие голоса. Так, в Японии, наряду с риндзай-дзэн с его акцентом на просветлении, всегда существовал и сото-дзэн, который подчеркивает пробуждение сострадания для служения миру. В Индии среди всех мироотрицающих Упанишад одна — Иша упанишада — отличается тем, что провозглашает возможность бессмертия в самой жизни. В Китае даосы тоже проповедовали философию мира и радостной жизни в мире. В Индии баулы воспевали великолепие духовной радости[95].

В силу своего мироутверждающего характера духовная радость приветствует исследование проявленной природы, которым, в основном, и занимается обычная наука. Поэтому не удивительно, что мы наконец создали науку — идеалистическую науку, — которая действительно совместима с духовной философией радости. Эта идеалистическая наука призывает мировые религии сменить расстановку акцентов и признавать как фундаментальную радость, так и страдание, как дух, так и мир. Достижение этой цели ознаменует окончательное сближение науки и религии.

Помимо науки, религии и философии существуем мы сами и наша свободная воля. В одном из последних стихов Бхагавад Гиты Кришна говорит Арджуне, чтобы тот по своей собственной свободной воле решал, выбирает ли он идеалистический образ жизни. Это решение, которое вы, я и все мы должны принимать по своей свободной воле.

Многочисленные опросы показали, что у поразительно большого числа американцев были мистические переживания. Если бы только они могли сделать эти переживания основой для пробуждения к бытию уровня буддхи! А когда такое возвращение очарования станет доступным значительному числу людей, вполне может произойти изменение в движении сознания во всем мире.

Я полагаю, что такое массовое движение сознания можно назвать возрождением. Подобные переходные периоды случались во многих культурах и цивилизациях. Следующее такое возрождение будет совершенно особым, поскольку благодаря современным коммуникационным технологиям человечество стало взаимосвязанным. Следующее возрождение будет иметь последствия во всем мире; это будет глобальное возрождение мира.

Бхагавад Гита изображает такие события возрождения как приход аватары — учителя мира. В прошлом такими аватарами иногда были изолированные, отдельные люди; в других случаях это были группы людей. Но теперь мир стал гораздо больше и нуждается в том, чтобы беспрецедентное число людей становились аватарами, призванными руководить следующим возрождением. Представьте себе наше с вами путешествие в то время, когда происходит огромный подъем человечества от раздробленности к единству в многообразии. Это было бы поистине путешествие героя.

Путешествие героя

В мифах многих культур содержится тема, которую мифолог Джозеф Кэмпбелл назвал «путешествием героя». Герой мучительно переживает отделенность от мира, в одиночку отправляется, чтобы встретиться с таинственными силами, и наконец, возвращается со славой, принося с собой обретенное им знание[96]. Древние греки выразили свою благодарность за блага огня в мифе о Прометее: Прометей отправился на небеса, украл у богов секрет огня и подарил его людям. В Индии Гаутама Будда отказался от удобств своей жизни принца, чтобы совершить путешествие героя, которое привело его к просветлению[97]. Он вернулся, чтобы учить истинам Восьмеричного Пути. Моисей, герой Израиля, искал своего Бога на Горе Синай, получил Десять Заповедей и вернулся с ними, чтобы объединить свой народ. В каждом случае воссоединение рождало учение объединения — новый способ проявления духа в опыте обыденной жизни.

Я вижу, как миф о путешествии героя снова разыгрывается в научных поисках природы реальности. Однако индивидуальный героизм прежних дней уступил место коллективному героизму. Многие неизвестные ученые проложили героический путь через каждую из трех стадий мифа.

Картезианское разделение ума и материи было исторически необходимо для того, чтобы наука могла свободно идти своим путем, не будучи скованной теологией. Было необходимо изучать бессознательную материю без теологического предубеждения, чтобы обретать понимание механики и взаимодействий, формирующих всю материю, включая живую и сознательную. Потребовалось почти четыре столетия, чтобы достичь сегодняшнего относительного овладения этими физическими силами.

На этом пути разделения было много поворотных пунктов и много героев. Декарт поднял паруса, и очень скоро Галилей, Кеплер и Ньютон стали рулевыми корабля героев. Дарвин и Фрейд завершили разделение, распространив законы механики на область живого и сознательного, и сотни ученых-матросов поддерживали это разделение.

В двадцатом веке паруса корабля героев стал надувать свежий ветер, дующий в другом направлении. Планк открыл квант действия, Гейзенберг и Шредингер открыли квантовую механику, и, вместе взятые, эти открытия навсегда изменили прежний материалистический, сепаратистский курс. По словам Бертрана Рассела, в двадцатом веке материя стала выглядеть менее материальной, а ум — менее ментальным. Все было готово к наведению моста через разделявший их четырех-вековой разрыв: началось возвращение героя.

Прометей принес огонь, Будда принес Восьмеричный Путь. Каждое возвращение приводило к революции в динамике общества, к подлинной смене парадигмы[98]. Сегодня мы видим в интерпретации и усвоении квантовой механики в рамках идеалистической науки потенциальную способность к изменению парадигмы, подобную той, которой обладали огонь Прометея и благородные истины Будды.

Мифология — это история игры сознания. Если вы отказываетесь исследовать сознание, если вы не отвергаете идею сознания, как эпифеномена, то миф может пройти мимо вас. Сейчас происходит кульминация самого универсального из всех мифов — возвращение героя, но ясно видеть это могут лишь немногие. Такая слепота побудила Мэрилин Фергюсон окрестить развивающуюся смену парадигмы «заговором Водолея», но это самый открытый заговор из всех, что когда-либо знала история.

От наследия сепаратистов прошлого — дуализма ума-тела и сознания-материи — нельзя избавиться путем утверждения монизма, основанного на материальном реализме, что склонны делать многие ученые, исследующие ум. Как подчеркивал канадский нейрохирург Уайлдер Пенфилд, «Объявление этих двух вещей [ума и тела] одним и тем же не делает их таковым». Конечно, не делает. При необдуманном принятии монистической точки зрения старые расколы просто заменяются новыми — коль скоро эта точка зрения внутренне противоречива и не принимает во внимание правомерные заботы идеалистов (о том, как включить в нашу модель реальности все три элемента — тело, ум и сознание).

Описанная здесь парадигма основывается на подлинно объединяющих идеях, которые учитывают интересы как идеалистического, так и материалистического лагерей. Эти идеи рассматриваются не только в теориях квантовой физики, но и в экспериментальных исследованиях когнитивной психологии и нейрофизиологии.

Предстоит еще очень большая работа. Даже хотя новая точка зрения дает непротиворечивую интерпретацию квантовой механики и разрешает парадоксы ума-тела, необходимо ответить на массу вопросов, прежде чем сможет появиться согласованная картина. Если сознание — это ткань мира, то как найти новые лабораторные эксперименты для подтверждения этой идеи? Это лишь один из вопросов, пока остающихся без ответа.

Исследуемые здесь идеи новой идеалистической науки, основывающейся на примате сознания, — идеи, вырастающие из усилий, направленных на объединение науки и идеалистической философии, — заслуживают вашей личной и серьезной оценки. Если эта оценка побудит вас к исследованию сознания, к началу вашего собственного путешествия героя, ведущего к преобразованию, значит, моя работа не напрасна.

На протяжении столетий мы отдавали дань уважения объективности науки, но в собственной жизни лелеяли субъективность и религию. Мы позволяли своим жизням становиться набором дихотомий. Можем ли мы теперь просить науку объединить наш образ жизни и революционизировать наши религии? Можем ли мы требовать, чтобы нашим субъективным переживаниям и духовной философии было дозволено расширять нашу науку?

«Когда-нибудь, — говорил философ-иезуит Тейяр де Шарден, — после того как мы подчиним себе ветра, волны, приливы и тяготение, мы должны будем покорить... энергии любви. Тогда, во второй раз в истории мира, человек откроет огонь». Мы уже подчинили себе ветра, волны, приливы и тяготение (ну ладно — почти). Можем ли мы начать укрощать энергии любви?

Можем ли мы осознавать свой полный потенциал — объединенный доступ к своей классической и квантовой самости? Можем ли мы позволять своим жизням становиться выражением вечной неожиданности бесконечного Бытия? Да, можем.