ЭЗОТЕРИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ (учение дзэн)

ЭЗОТЕРИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ

(учение дзэн)

Дзэн — это облако, кочующее в небе…

Он ставит целью освободить ум от всяких препятствий…

Какую бы медитацию дзэн не предлагал,

вещи следует воспринимать такими, каковы они есть,

т. е. снег белый, ворона черная…

Если вы думаете, что уловили его,

то знайте, что это уже не дзэн…

Судзуки

1

Дзэн, или дзэн-буддизм, парадоксальное, эпатирующее учение, сегодня весьма популярное на Западе, да и у нас. На Востоке же оно занимает подобающее ему скромное место среди многих других эзотерических учений. В строгом смысле это даже не учение, а скорее умозрение, особый образ жизни, особое мироощущение. Однако дзэн был провозглашен, разъяснен (и не раз), оброс литературой, комментариями и в конце концов укоренился в форме учения, родственного буддизму. Но дзэн не был бы дзэном, если бы не отрицал самого себя. Известный японский исследователь и интерпретатор дзэн Судзуки пишет: «Дзэн только указывает путь… Дзэн претендует на свое родство с буддизмом, но все буддийские учения, содержащиеся в Сутрах и Шастрах, с точки зрения дзэна, не больше, чем макулатура, польза которой состоит лишь в том, что с ее помощью можно только смахнуть пыль с интеллекта, но не больше».

Вообще дзэн с колыбели твердит «нет», предварительно сказав нечто утвердительное. Шестой патриарх дзэна — Хой-нэн, с которого, собственно, дзэн себя осознает и исчисляет, в ответ на гатху Шэнь-сю (также претендовавшего на патриаршество)

Древо мудрости есть тело,

А гладь зеркальная — душа,

Держи их в чистоте всегда,

Смотри, чтобы пыль на них не села,

пишет:

Просветленность изначально лишена древа,

Она, как светлое зеркало, не является опорой.

Природа Будды неизменно чиста и светла.

И где же в ней место для пыли мирской?

Сердце наше и есть древо Бодхи,

А тело — подставка светлого зеркала.

Светлое зеркало изначально чисто.

И где же может оно загрязниться пылью мирской?

Известно, что этой ответной гатхой Хой-нэн вызвал у Пятого патриарха Хун-женя уверенность в истинном просветлении ее автора, который и стал его преемником. Иногда кажется, что дзэн — просто игра с целью эпатировать собеседника или даже оскорбить его. Однажды монах спросил учителя: «С какой целью пришел с Запада Бодхидхарма (Первый патриарх)?» Учитель сказал: «Передай-ка мне эту подставку», и только монах подал ее, он ударил его этой подставкой (А. Уотс, «Путь Дзэна»). Схватить за нос при разговоре, ударить палкой, промолчать в ответ на вопрос или даже уйти, выкинуть какой-нибудь другой фортель — вещи, вполне ординарные в практике дзэна. Вот еще один пример из Уотса. Учитель пил чай со своими учениками и вдруг бросил одному из них веер со словами: «Что это?». Ученик развернул веер и стал им обмахиваться. «Неплохо, — сказал учитель, — теперь ты», — и сунул веер другому ученику, который тут же сложил его и почесал им шею. Затем он снова раскрыл веер, положил на него кусок пирога и подал учителю. Это понравилось учителю еще больше… Какова же система взглядов, в которой в ответ на вопрос «что это» можно подать кусок пирога?

2

Внешне дзэн, действительно, мало похож на буддизм. И, тем не менее, именно учение Будды способствовало его формированию. По преданию, это произошло в Китае, в VII–VIII веках и, вероятно, не без влияния идей трактатов «Чжуан-цзы» и «Лао-цзы». Так что, можно сказать, дзэн — это буддизм, своеобразно осмысленный на китайской, а затем и на японской национальной почве; буддизм, оплодотворенный идеями Лао-цзы.

Вспомним, чему учил Будда. «Просветленный», указывая путь избавления от страданий, объяснял, как разорвать круг сансары (перерождений и страданий). Но Будда не объяснял, что такое Нирвана (ничто или блаженство), он отказывался отвечать на вопросы о реальности Нирваны. Чтобы освободиться от страданий, говорил Будда, нужно отказаться от желаний, чувств, ума, отбросить их, развязаться с ними.

Но следующие поколения мыслителей древней Индии сосредоточиваются на вопросах о том, что есть Нирвана, о единстве мира, космоса, их природе (на эти вопросы Будда также отказывался отвечать). Ход их мышления, совпадавший по результату с размышлениями китайских даосистов, мог идти следующим образом. Истинная природа мира — Нирвана, небытие, пустота, причем достигаемые каждым индивидуально. Если же в основе всего как положительный онтологический принцип лежит небытие, пустота, ничто, то можно сделать три важных вывода. Первый — чувственный мир перерождений и страданий (сансара) совпадает с небытием, Нирваной. «Не существует никакого различия между Сансарой и Нирваной», — читаем мы в древнейшем памятнике буддизма — «Дхаммападе». Кстати, Дао — центральное понятие даосизма из «Чжуан-цзы» — обладает как раз этими двумя качествами. Это бытие и небытие одновременно, сущность и причина всего, но такие, которые напоминают отрицательные определения («не это, не это») Брахмы-Атмана.

Второй вывод: поскольку исходная реальность — Нирвана, т. е. небытие, пустота, ничто, то теряют силу все различения и противопоставления, данные уму (верха и низа, прошлого и будущего, правильного и ложного и т. п.), да и сама картина чувственного мира становится иллюзией, Майей. В «Четках из драгоценных самоцветов» написано: «Необходимо знать, что все видимые явления, будучи иллюзорными, нереальны» (раздел «Десять вещей, которые необходимо знать»), «Это великая радость осознать, что фундаментальная реальность бескачественна» («Десять великих радостных осознаний»). Эти утверждения на первый взгляд не имеют ничего общего с требованиями «Чжуан-цзы» — тотального уничтожения культуры, возвращения к природе и естественности, непосредственности. Однако ведь именно культура обусловливает и навязывает сознанию человека все различения и противопоставления, а вне культуры, действительно, находится только природа, космос.

Третий вывод: в силу тождества (аналогии) Брахмы, Атмана и Нирваны — бытие и знание (мудрость) совпадают с Нирваной, а сама Нирвана — с «Я» (Атманом). Нирвана, следовательно, приобретает парадоксальные (для европейского сознания) свойства: будучи небытием, бескачественной реальностью, она порождает бытие и все его различения и одновременно снимает их. В книге «Передача света истины» приводятся «мудрости» (гатхи) шести Будд, предшествовавших в перевоплощениях Гаутаме, а также изречения первых патриархов дзэн:

Не имеющий формы произвел это тело из себя,

Будто по мановению магического железа,

появляются все формы и образы,

Призрачные существа, наделенные умом и сознанием,

нереальные с самого начала.

В пустоте нет места добру и злу, счастью и несчастью.

Випасъин, первый Будда

Чиста и безупречна природа каждого живого существа,

С самого начала нет ни рождения, ни смерти.

Тело и ум — призраки.

А призрачное видоизменение не несет в себе ни добра, ни зла.

Касяпа, шестой Будда

Не существует никакого различия

между Сансарой и Нирваной,

Все проявления и ощущения тождественны сущности разума.

Не существует различия между океаном и его волнами.

Не существует никакого различия между Буддами

и другими чувствующими существами.

Сарах

Подобные представления, развитые на почве одного из двух направлений буддизма — махаяны (буквально: широкий путь или большая колесница), а затем и дзэн, с одной стороны, прямо исходят из учения Будды, а с другой, как это ни странно, противоречат этому учению. Будда призывал уйти из мира страданий, прекратить всякое бытие, пронизанное желаниями, ощущениями, эмоциями, мыслями. В махаяне же, и особенно в дзэне, напротив, и чувственная жизнь, и обычный, естественный мир реабилитируются. Гаутама подчеркивал принципиальное различие между знающими («просветленными») и остальными людьми, в дзэне же утверждается, что «каждый человек есть Будда». По мнению буддистов, для искупления и спасения требуются титанические индивидуальные усилия и подвижничество, дзэн на все это смотрит проще: поскольку каждый человек есть Будда, нужно только увидеть, осознать это. Будду мало волновало спасение других людей, в махаяне же утверждается, что спастись можно только всем людям вместе.

3

Дзэн как самостоятельное, независимое от буддизма явление культуры формировался в рамках так называемой прикладной или практической махаяны (параллельно в Тибете складывалась йогическая школа тантризма — махамудра). Выделению дзэна из буддизма, судя по всему, способствовали два обстоятельства: подчеркивание роли индивидуальной практики жизни и появление «доктрины ума», в которой обращалось внимание на роль правильного мышления и необходимость знания истинной сущности разума. Уже при формировании дзэна Четвертый патриарх Дао-синь написал поэму «Девиз верного ума». С подчеркивания того же момента началась и деятельность Шестого патриарха — Хой-нэна. По преданию, получив благословение от Хун-женя, он странствует по всему Китаю, живет в горах как отшельник. В 39 лет он спустился с гор и пришел в монастырь. Там несколько монахов спорили о флаге, трепещущем на ветру. Один из них говорил, что флаг — неодушевленное существо и поэтому сам колыхаться не может, его заставляет трепетать ветер. Другой возражал, утверждая, что колыхание флага вообще невозможно, поскольку и «флаг и ветер — неодушевленные вещи». Третий монах считал, что движение флага «вызвано определенным сочетанием причин и следствий». Четвертый — что «нет колыхающегося флага, это движется сам собой ветер» и т. д. Хой-нэн прервал спорящих замечанием, глубоко их поразившим: «Не ветер, не флаг, а ваш разум колышется». Позднее он учил:

«Необходимо узреть нашу собственную природу при помощи собственных усилий… Все, что может быть названо, ведет к двойственности, а буддизму чужда двойственность. Ухватить эту недвойственность — цель дзэна. Природа Будды, которой мы все обладаем и постижение которой составляет цель дзэна, не может быть разделена на такие противоположности, как добро и зло, вечное и преходящее, материальное и духовное. Человек видит двойственность в жизни вследствие помутнения разума. Мудрый, просветленный видит реальность вещей, незамутненную ложными идеями» (текст взят из трактата Судзуки).

Соперник Хой-нэна, глава северной школы дзэна Шэнь-сю, говорил:

«Учение всех Будд

Заключено с самого начала в нашем

собственном разуме.

Искать этот разум вне нас самих —

Все равно, что убежать от своего отца».

Несмотря на соперничество, Хой-нэн вторит ему: «Истина дзэна открывается сама собой изнутри, для ее узрения нет нужды ни в позе, ни в медитации, ни в какой-либо специальной деятельности» (из трактата Судзуки).

Итак, все дело в правильном уме (разуме), и не нужно далеко ходить за истиной, она здесь, под рукой, достаточно всмотреться в себя и в природу. «Тот, кто постиг природу Ума и постоянно живет в гармонии с природой и есть Будда или «просветленный». Будда — это олицетворение природы». Подобный подход, приведший к выделению дзэна из буддизма, напоминает и позицию Сократа с его призывом «познать самого себя», и позицию Декарта с его идеей метода и ясного мышления. Родствен он в некоторых моментах также доктринам исихазма и суфизма: это касается, например, признания возможности при жизни человека прийти к Богу, познать его и слиться с ним. Наконец, развивая учение Будды, дзэн настаивает на практическом, а не теоретическом, умозрительном познании жизни (точка зрения, с которой всегда боролась Веданта). Адепт, практикующий дзэн, не философ, а скорее мудрый человек, живущий созерцанием, увлеченный и увлекаемый не идеями, а самой жизнью. Да и можно ли при той относительности, на которой дзэн настаивает, что-либо познать, узнать истину и реальность?

4

Судзуки говорит, что дзэн несет новый взгляд на жизнь, делая человека «собственным господином, приводя его ум в состояние покоя, приводя жизнь человека в абсолютную гармонию с природой». Многие последователи дзэна подчеркивают этот момент обновления внутреннего мира, несущий новое видение и ощущение. Например, Судзуки пишет:

«Сущность дзэн-буддизма состоит в том, чтобы научиться по-новому смотреть на жизнь. Нужно оставить все наши обычные умственные привычки. Если нас не удовлетворяет жизнь, мы должны стремиться найти то, что даст нам чувство совершенства и удовольствия. Дзэн предлагает сделать это для нас, утверждая, что жизнь примет более свежий, более глубокий, более удовлетворяющий аспект».

Однако дзэн не был бы дзэном, если бы тут же не вносил поправку в сказанное: оказывается, переворот в человеке должен произойти сам собой, естественно, спонтанно, а не в результате усилий, противоречащих его природе. «Нет ничего ошибочнее, — пишет Уотс, — чем представление о дзэне как о системе самоусовершенствования или способе превращения в Будду». Лин-чи говорил: «Если человек стремится к Будде, этот человек теряет Будду».

Почему же дзэн постоянно вносит поправки — «да, да, но… все не так, и ничего нельзя определенно утверждать»? Отчасти это объясняется тем, что все наши утверждения относятся к миру сансары, который суть чистая иллюзия, поэтому ничего определенного о нем утверждать нельзя. Дзэн-буддисты считают также, что все наши ценности, различения, деления, оппозиции, все, что делает высказывания определенными, а мир организованным, — все это обусловлено умом, языком, сознанием, которые принципиально порочны, лживы (в силу подверженности страданиям и Майе). Таких пороков по меньшей мере три: отождествление факта с представлением о нем (т. е. понятия и вещи), подмена реальности языком, словами, преувеличение роли абстрактного, теоретического мышления.

«Поскольку понятие несравненно легче постигнуть, чем реальность, — пишет Уотс, — а символ гораздо стабильнее, чем факт, мы постепенно начинаем отождествлять себя со своими представлениями о себе… Если перестаешь это делать, все взаимоотношения между субъектом и объектом подвергаются внезапной и решительной перемене…»

Отождествление человека со своими собственными представлениями о самом себе создает у него особое и опасное чувство устойчивости. Ведь это представление относительно неизменно, так как опирается на тщательно отобранные воспоминания из прошлого, воспоминания, которые обладают фиксированным и неизменным характером. Общественная конвенция поощряет стабильность этого представления, поскольку весь смысл символов в их стабильности. Конвенция поощряет человека связывать представления о себе со столь же абстрактными, чисто символическими ролями и стереотипами, что помогает ему сформулировать у окружающих вполне четкое и понятное представление о себе».

Дзэн-буддисты считают, что представление не только о себе, но и о всех других реалиях (мире, прошлом и будущем, добре и зле и т. п.) есть результат социальной символизации, смешения реальности и представления о ней. Сама по себе реальность никакая, в том смысле, что не имеет положительных определений. Определенной, константной, измеряемой ее делают язык, понятия, символы. Освободившись от них, реальность становится неописуемой, невыразимой, самой собой:

«Расцветающее на час сияние утра

Не короче, чем тысяча лет, прожитых гигантской сосной».

«Зернин Кушу»

«Безымянное — источник происхождения неба и земли,

Наименование — мать десятка тысяч вещей».

Принцип «Дао дэ цзина»

Раз реальность неописуема, свободна от оппозиций и расчленений, то исчезает и необходимость что-либо выбирать. «Выбирать смешно, ибо выбора нет, — говорит Уотс, — все наши языковые и понятийные расчленения и оппозиции — лишь наваждение символов, которые притворяются реальностью». Поэтому:

«Встретить беду — значит встретить счастье,

Встретить согласие — значит встретить противодействие».

«Зернин Кушу»

А вот что пишет Судзуки:

«Мы обычно производим на свет слишком много слов и идей, принимая их за действительность… Дзэн стоит за непосредственное восприятие реальности. Он предлагает напиться из источника жизни вместо того, чтобы довольствоваться всякими слухами о нем… Разграничивать — это значит быть вовлеченным в водоворот рождения и смерти, где нет ни свободы, ни Нирваны, ни совершенства Будды… Вся беда в том, что язык — это самый ненадежный инструмент, который когда-либо изобрел человеческий разум. Мы не можем жить, не прибегая к помощи этого средства общения, ведь мы существа общественные, но если мы только примем язык за реальность или сам опыт, мы совершим самую ошибку и начнем принимать за лупу палец, который всего лишь указывает на псе… Запад слишком увлекся обобщениями, что привело к уходу от реальности. Реальность — в конкретном, а не в абстрактном… Дзэн и понятия — вещи несовместимые. Дзэн не имеет дела с языком. Тот язык, которым мы пользуемся в данный момент — это просто язык, а не абстрактные понятия… Поэтому многие ответы в дзэне звучат так: «Что такое Будда?» — «Будда». «Что такое реальность?» — «Реальность», или «Спроси у стены, спроси у самого себя и ты получишь ответ». Уотс замечает: «На вопрос, что есть Будда, разные учителя давали различные ответы. Ни один из них, однако, не превзошел ответ Дун-Шаня — «Три фунта льна».»

5

В собственном осознании, в своих декларациях дзэн — предельно антикультурен, на словах от отрицает все, на чем культура стоит, чем она держится. Культура немыслима без воспроизведения традиций, без социальной коммуникации, общения, без механизмов согласования, управления, без организаций. Однако все эти культурные образования, как известно, существуют только на основе языков, символов, понятий. Культура и живущие в ней люди принципиально семиотичны, в культуре все означено, выражено, операционализировано, все живет и своей, естественной и принципиально искусственной жизнью. Культура — это «кентавр система», т. е. естественно-искусственное образование, это гигантский семиотический «солярис», рождающий семиотических младенцев — вещи, знаки, машины, орудия, сооружения, организации, т. е. все, что мы в культуре видим. Отрицая язык, понятия, символы, дзэн отрицает культуру. Взамен он обещает прямой контакт с реальностью, с вещами как таковыми вне представлений о них. Что же, это соблазнительно, интересно, однако возможно ли выйти из культуры на прямой контакт с реальностью и с какой? Разве можно вытянуть себя из болота за волосы, разве существует какая-нибудь реальность вне культуры, вне сознания, вне языка? Если существует, то для кого, для какого существа это будет реальностью?

На все эти вопросы приходится ответить отрицательно: вне культуры нет реальностей, нет ничего, с чем человек мог бы отождествиться. Но буддизм, как мы отмечали, как раз и отрицает культуру, культурное бытие; взамен он выдвигает реальность Нирваны, Чистого Атмана. Как сущность, лишенная положительных определений, эта реальность есть ничто, небытие; о каком же контакте тогда идет речь, куда дзэн зовет? Даже если признавать, как в махаяне, что Нирвана суть блаженство («Насладиться единый миг нирваническим блаженством, — читаем мы в «Четках из драгоценных самоцветов», — более драгоценно, чем наслаждаться в любом количестве чувственным блаженством»), то и тогда неясно, в контакт с какой реальностью призывает войти дзэн. Или же блаженство — это как раз то самое, что дано вне языка, непосредственно, что не имеет различений? Хуанг-по писал:

«Люди боятся забыть о своем собственном сознании из боязни провалиться в пустоту, потерять опору, за которую можно ухватиться. Они не знают, что пустота на самом деле — не пустота, а истинное царство Дхармы… Его невозможно искать и найти, постичь с помощью мудрости или знания, выразить в словах, коснуться физически или обрести как заслуженную награду»,

Иногда приходится слышать и такой аргумент, что существуют внеязыковые, внекультурные формы общения, например телепатия, экстрасенситивное видение, общение глазами (без единого слова), общение возлюбленных и т. д. и т. п. Но опять же, оставаясь в рамках культуры, приходится признать эти формы общения или принципиально языковыми (использующими языки особого рода — жестов, мимики, признаков и т. п.), или пока принципиально необъяснимыми. В метро мы, действительно, часто общаемся с незнаковыми людьми, не произнося ни слова. «Ты так красива, — говорит некто девушке, сидящей перед ним, — было бы неплохо, если бы ты была моей». Но девушка отвечает глазами (только глазами): «Ишь чего захотел, хоть ты и недурен собой, интересен, но я тебя не знаю, да и вообще ты выйдешь на следующей остановке, и мы больше никогда не встретимся». «Но я же вижу, что интересен тебе, — продолжает некто «разговор», — если бы мы встретились с тобой как-нибудь случайно у знакомых, то, наверняка бы, познакомились друг с другом, не отрицай». «Все может быть, — отвечает девушка, — но вот ты уже и засуетился, подходит твоя станция, так что можешь оставаться со своими сожалениями наедине, кроме того, ведь я замужем, а ты, наверняка, женат» и т. д. и т. п. Самое интересное, что оба собеседника прекрасно понимают друг друга, хотя, конечно, могут давать несколько иное прочтение, чем то, которое имелось в виду. Но разве это общение без языка? Отнюдь. Оба собеседника из одной культуры, оба понимают значение взглядов, оба знакомы со стандартными ситуациями и отношениями ухаживания, знают последовательность ходов и ответов в этом приятном и увлекательном танце. Незначительные, едва уловимые изменения в выражении глаз, как показывает опыт жизни, многое могут сказать искушенному в общении горожанину.

Но подчеркнем, что так рассуждаем мы, а дзэн-буддисты, напротив, утверждают, что истинный контакт с реальностью — только внеязыковой, внекультурный. Однако как же тогда передается и разъясняется само учение дзэн, на каком языке, каким способом? Ну, во-первых, с помощью того же незаслуженно третируемого языка или символов. Чем, как не символом, причем достаточно ясным и красноречивым, является ответ типа «три фунта льна», или кусок пирога, протянутый учителю на веере. Когда Хякудзе попросили рассказать о дзэне, он просто поднял руки, а Якусан в ответ на подобную же просьбу сошел с кафедры — все это символы, правда, многозначные.

Не облегчает ситуацию и прием самоотрицания, постоянно применяемый в дзэне. Утверждая, что каждый человек есть Будда, и призывая плевать тогда, когда произносится его имя, дзэн-буддист создает затор в сознании, но не помогает понять, как возможен внеязыковой контакт с реальностью. Начиная с Бодхидхармы — Первого патриарха дзэна — это учение связывают со следующими положениями: «особое откровение без посредства святых писаний, независимость от слов и букв, прямой контакт с духовной сущностью человека».

6

«Вне языка, понятий, символов человек не существует» — сказал бы западный исследователь, но дзэн-буддист говорит иначе: «Вне языка, понятий, символов начинается прямой контакт с реальностью, а реальность — это Чистый Атман, «Я», Природа». В этом состоянии человек не произволен, а естествен, не раздерган, а целостен, он как природа непосредствен, как «Я», мудр и спокоен. Но одновременно ему нечего делать, точнее, он не должен делать ничего, что нарушает его естественное, спонтанное, органичное существование. В «Зернин Кушу» можно встретить такие стихи:

«Сиди себе спокойно и ничего не делай.

Весна приходит и трава растет сама собой.

Синие горы — сами но себе синие горы.

Белые облака — сами по себе белые облака.

Сидишь себе и сиди.

Идешь себе и иди.

Главное, не мятись попусту».

С этой установкой на естественность тесно соприкасается и требование не быть специально естественным, не стремиться против своей природы переломить себя, изменить, совершенствовать. Сознание человека не должно быть раздвоено на самосознание и осознание, на «Я» и представление о «Я». Однако если сознание уже расколото, не нужно стараться быть целостным, бороться со своими «задними мыслями». Целостность и единство должны прийти сами собой, а не в результате контроля, борьбы со своей природой, старания не стараться или старания стараться. «Если ты пытаешься подавить возникшую заднюю мысль, то сознание окажется расколотым на то, которое подавляется, и то, которое подавляет, и в нем уже не будет места миру. Так что лучше просто поверить, что в сущности никаких задних мыслей нет». Уотс, разъясняя подобные принципы, пишет:

«Когда стремление стать естественным прекращается, ибо выясняется, что в нем нет нужды, тогда неожиданно становится ясным, что ты можешь таким стать… Естественность постигается тогда, когда приходит понимание, что все ухищрения ни к чему… Если человек не стесняется стеснения, оно исчезает».

Нетрудно заметить, что идеалом здесь является Природа: ей чужды осознание, контроль, искусственность, она естественна, непосредственна, спонтанна. Поэтому в дзэне так ценится мгновенный (без обдумывания и размышления) ответ; дзэн-буддист как бы и не отвечает на вопрос, а претерпевает естественное состояние ответа. На вопрос: «Что есть Будда?» — учитель может показать кулак; на вопрос: «Какова основная идея буддизма?» — он может, не дожидаясь конца вопроса, воскликнуть: «Цветущая ветка сливы!» или «Кипарис во дворе!». Суть в том, чтобы сознание ни на чем не застревало и реагировало мгновенно, не раздумывая над тем, удачен ли ответ.

7

«Самым важным в искусстве фехтования, — читаем мы в письме Такуана, — как и в самом дзэне, является то, что можно назвать «невмешательством сознания». Если между двумя действиями остается щель толщиной хоть в волосок — это уже задержка… Пусть твоя защита следует за его нападением без малейшего разрыва — тогда не будет двух отдельных действий, известных под именем защиты и нападения. Твоя мгновенная непосредственная реакция приведет к неминуемому самопоражению противника».

Искусство фехтования, как известно, входит на Востоке в группу «военных искусств» (каратэ, кендо, дзю-до, айкидо) и, что важно, все военные искусства используют в качестве своего мировоззрения дзэн-буддизм. Помимо этого идеи дзэна широко применяются и в искусстве восточной живописи, и в чайной церемонии, и в разных сферах гражданской и военной жизни (право, мировоззрение воинов и другие). Мастера каратэ, например, утверждают: «Дзэн — это каратэ, дзэн и каратэ — это одно и то же». Встречаясь с подобными утверждениями, невольно недоумеваешь: как может военное искусство, требующее от человека решительности, смелости, желания победить, совпасть с дзэном — учением, исходящим из идей буддизма, одной из которых является идея ненасилия и невмешательства. Однако еще Бодхидхарма, принесший идеи буддизма в Китай, утверждал: «Война и убийства несправедливы, но еще более неверно не быть готовым защитить себя». Секрет широкого обращения военных искусств к дзэн-буддизму в одном отношении прост: практика этого учения ведет к появлению у человека особого самосознания — ощущения и переживания себя Буддой. Но Будда — это одновременно Божество (Брама), Природа и «Я» (Атман), поэтому человек, осознавший и переживающий себя Буддой, получает доступ к силам, которыми обычный человек не располагает. Он ощущает себя Богом, черпает энергию из природы (прану из воздуха, еды, воды, скал, земли, неба), творит бытие. Такой человек спокоен перед лицом опасностей (поскольку Будда вечен), он свободен и могуч (как Брама), он естествен и непосредствен, как природная стихия, произволен и непобедим, как Бог. Известная в каратэ и других военных искусствах формула «союза души и тела» исходит как из этих представлений, так и из общего психотехнического способа достижения в буддизме основной цели (Нирваны). Только здесь этот способ работает иначе: он используется главным образом не для подавления «частей» человека (желаний, ощущений, эмоций, мыслей), хотя отчасти и это имеет место, а для максимального культивирования (развития) нужных «частей», т. е. тех, которые используются в военных искусствах (ударов, бросков, блоков, концентрации воли и внимания, нечувствительности к боли, силы, скорости и т. п.). Из тех же представлений исходит и формула «чистого (пустого) сознания», таким сознанием обладают только большие мастера военных искусств и живописи. Их поведение, творчество полностью естественно, спонтанно; в ходе единоборства (творчества) их сознание абсолютно подвижно, текуче, свободно, все происходит как бы само собой. Наконец, те же идеи лежат в основании подготовки (обучения) и научения. Центральным здесь является представление о сатори, означающем мгновенное, внеинтеллектуальное просветление, неожиданно приходящее решение.

8

Хотя каждый человек — Будда, раскрыть в полной мере находящуюся в человеке сущность Будды нелегко. Необходимы «крещение огнем», ломка всего сознания, прорыв в иные реальности. Этот момент, вероятно, и связан с представлением о сатори.

«Сатори, — пишет Судзуки, — сущность дзэна и без неё дзэн — это не дзэн… Сатори, действительно, обозначает внезапный и интуитивный способ движения всего буддизма. Человек ищет и ищет, и никак не может найти. Тогда он отчаивается — и вдруг ответ является сам собой».

Но Уотс трактует сатори несколько иначе: это то, что приводит сознание к вещам, каковы они суть (сравним со словами Судзуки: «Вещи следует воспринимать такими, каковы они есть, т. е. снег белый, ворона черная»). «Достижение сатори, — пишет Уотс, — связывают с настроением, выражаемым в древнем китайском стихотворении:

«Над рекой Ли дождь и туман;

В реке Че — пребывает вода,

Вдали от них я не знал покоя от тоски.

Я побывал там и вернулся… ничего особенного.

Над рекой Ли — дождь и туман;

В реке Че — пребывает вода».

Знаменитые строчки Дзинь-юаня гласят:

«Тридцать лет, пока я изучал дзэн, я видел горы как горы и воды как воды. Затем, когда я приблизился к пониманию, я научился видеть, что горы — это не горы, а воды — это не воды. Но теперь, когда я постиг самую суть, я покоен. Прости, я снова вижу, что горы — это горы, а воды — это воды».

Учителя дзэна подчеркивают, что сатори приходит само, когда его не ждут, что оно неожиданно несет новое видение и понимание, дает разрешение проблем и новую реальность. Отчасти сатори можно сравнить с катарсисом, с экстатическим переживанием как высшей разрешающей фазой творчества, общения, размышления. Но, вероятно, всегда речь идет о сломе старого мировоззрения, появлении нового понимания и видения, определенном разрешении мучивших человека проблем и противоречий. Почему, однако, в дзэне уделяют такое внимание сатори? Вероятно, потому что дзэн выталкивает человека из обычной, привычной культуры, вне которой человек не может существовать. Поэтому должен произойти определенный вывих сознания: мир, в котором человек живет, должен вдруг перевернуться и окраситься новым цветом (смыслом).

9

Хотя на первый взгляд дзэн крайне революционен, на самом деле он скорее консервативен: призывая к отрицанию культуры, он ее тем самым поддерживает. Это странное утверждение, мы понимаем, нуждается в пояснении.

«Различие между адептами дзэна и обыкновенными людьми, — пишет Уотс, — в том и состоит, что последние не в ладу с собственной человечностью и пытаются стать то ангелами, то демонами… Дзэн — это в первую очередь путь освобождения для тех, кто овладел правилами социальной конвенции и принципами, с помощью которых группа обусловливает личность. Дзэн является лекарством против дурных последствий такой обусловленности, против умственного паралича и тревоги, возникающих при повышенном самосознании».

Действительно, именно даосизм и дзэн в древнем Китае поддерживали конфуцианство, а в средневековой Японии дзэн взяли на вооружение самураи. Но и последователи Конфуция, и самураи были сторонниками культуры, причем весьма стабильной, организованной; более того, они создали культуру, в которой отдельная личность теряла свое лицо, оказывалась погребенной под огромным количеством жестких правил, под нормами совместной жизни, требованиями этикета, ритуала, условности. В такой культуре дышалось совершенно легко лишь тем, кто полностью отказывался от своей личности, чья деятельность и творчество не выходили за рамки жестких культурных ограничений. Но, во-первых, полностью отказаться от своей личности (если она только есть) невозможно, во-вторых, даже в Китае и Японии было немало людей, активно реализующих свое личное начало. Поэтому идеи даосизма и дзэна легли на благоприятную почву, помогая одним людям существовать в культуре, а другим — расположиться в ее тени. Первые лучше чувствовали себя (жили), поскольку получали возможность частично освобождаться от культуры (снижая ее условность, переосмысливая жесткие правила, дополняя безусловность общественного бытия относительностью индивидуального сознания). Вторые — создавали монастыри и общины, где жили особой эзотерической жизнью, не вмешиваясь в обычную жизнь государства.

Вообще целесообразно проводить различие между простыми, живущими в миру сторонниками учения дзэн, монахами, сделавшими дзэн целью своей жизни, и теми, кто применяет дзэн (исповедуя его) в военных искусствах, живописи или других областях практики. Отношение этих трех категорий к дзэну не одинаково. Понятно, что монахи просто идут по пути буддизма (в той его модификации, которая является дзэном). «Миряне» используют идеи и образ жизни дзэн-буддизма как противоядие против культуры, в которой живут, для ее смягчения и дополнения. «Прикладник» же использует дзэн для повышения эффективности своей деятельности и профессии. Монах на двадцать, тридцать и более лет уходит из обычной жизни, подавляет одни свои реальности и культивирует другие (выявляет в себе природу Будды, снимает в своем сознании все оппозиции и различения и т. п.). Его образ жизни — размышления, медитации. Мирянин, исповедующий дзэн, не прерывая обычной жизни и деятельности, преодолевает свои чрезмерные претензии, двойственность сознания, страхи, приобретает более естественное, органическое бытие, стремится жить в ладу с самим собой и т. п.

Вывод, к которому мы невольно пришли, говорит о том, что дзэн не нарушает, а поддерживает культуру (хотя декларирует отказ от культуры); этот вывод проливает также свет на популярность дзэн-буддизма (особенно на Западе). Наша культура не меньше, чем конфуцианская или средневековая, нуждается в «карнавале», в «снижении», в дополнении культуры антикультурой. Вероятно, дзэн и есть такая антикультура, карнавал, помогающие личности справиться с культурной монотонностью, культурными ограничениями, культурным абсолютизмом. Не последнюю роль здесь играют присущие дзэну восточная народная мудрость, гибкость, относительность его идей, и, конечно, сами принципы буддизма. Большие мастера дзэна стараются, чтобы каждое, даже самое маленькое явление жизни, каждый вопрос был осмыслен и изложен с точки зрения всего учения, чтобы в нем, как в капле воды, отражался весь мир, сверкало само солнце. Вот, например, как один из учителей дзэна поясняет, что такое поклон.

«После дзадзэн мы девять раз совершаем земной поклон. Этими поклонами мы отказываемся от своего «Я». Отказываться от своего «Я» значит отказаться от своих дуалистических идей. Обычно поклониться — означает выразить свое уважение но отношению к кому-то более достойному уважения, чем мы сами. Но когда вы склоняетесь перед Буддой, у вас не должно быть мыслей о Будде, вы просто становитесь единым с Буддой, единым со всем существующим; вы найдете истинный смысл бытия… все окружающее станет вашим учителем, все сможет сделаться объектом поклонения.

Иногда ученик кланяется учителю, а иногда — учитель ученику. Мастер, который не в состоянии отдать поклон ученику, не сможет склониться и перед Буддой. Иногда мы можем поклониться собаке или кошке.

В своей практике вам следует принимать все таким, каково оно есть, относиться к каждой вещи с таким же уважением, какое вы оказываете Будде. Здесь и проявляется состояние Будды. Тогда Будда отдает поклон Будде, и вы кланяетесь самому себе. Это настоящий поклон.

Поклоны — это очень серьезная практика. Вы должны быть готовы к тому, чтобы отдать поклон даже в свое последнее мгновение. Когда вы уже не в состоянии сделать ничего, кроме поклона, вы должны поклониться.

Поклоны помогают устранить наши эгоцентрические идеи. Это не так легко. Избавиться от них трудно, и поклоны — очень цепная практика. Дело здесь не в результатах, ценно усилие улучшить себя. Этой практике нет конца.

Каждый поклон выражает один из четырех буддийских обетов. Вот они: «Хотя живые существа бесчисленны, мы даем обет спасти их. Хотя наши дурные желания бесконечны, мы даем обет избавиться от них. Хотя учение безгранично, мы даем обет усвоить его. Хотя состояние Будды недостижимо, мы даем обет достичь его». Если оно недостижимо, как можем мы достичь его? А мы должны! Этого требует наша высшая природа, это и есть буддизм.

Думать: «Мы сделаем эго, потому что это возможно» — не буддизм. Даже несмотря на то, что это невозможно, мы должны сделать то, что требует от нас наша истинная природа. Но в действительности дело не в том, возможно нечто или невозможно. Если в глубочайших недрах внутренней природы мы желаем избавиться от эгоцентрических идей, мы должны это сделать, и когда мы совершаем такое усилие, наше внутреннее желание утихнет, и наступает Нирвана. Прежде чем вы решили сделать усилие, у вас имеются трудности, но когда вы его начали, у вас их нет: усилие успокаивает ваше глубочайшее внутреннее желание. Нет иного способа достичь спокойствия. Спокойствие ума не означает, что вы должны прекратить свою деятельность. Истинное спокойствие следует найти в самой деятельности. Мы говорим: легко обладать спокойствием в бездействии, трудно быть спокойным в деятельности. Но покой в деятельности — это истинный покой».

В дзэне учение Будды приходит к отрицанию самого себя или, может быть, к выявлению той скрытой возможности жизни, которая в нем была заложена. Будда, видно, не зря отказывался отвечать на вопросы о природе Нирваны: последовательно рассуждая, приходилось сводить реальность Нирваны к Ничто, пустоте, но интуитивно в идее Нирваны чувствовался более глубокий смысл. В Нирване, совпадающей в пределе с Чистым Атманом, всегда был невидимый ключ жизни, дзэн-буддисты открыли его и показали, как утолять жажду из этого источника.