ФИНАЛ

ФИНАЛ

Иисус сказал: «Пусть тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и, когда он найдет, он будет потрясен, и, если он потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем».

Евангелие от Фомы

Робость художника перед вещью.

Он забывает, что пишет не он.

Слово мне Вячеслава Иванова —

«Только начните!

Уже с третьей страницы вы убедитесь, что никакой свободы нет», —

то есть: окажусь во власти вещей,

то есть во власти демона,

то есть только покорным слугой…

А доля волн во всем этом?

О, огромная.

Хотя бы не отчаяться, когда ждешь у моря погоды…

Моя воля и есть слух, не устать слушать,

пока не услышишь,

и не заносить ничего, чего не услышал.

М. Цветаева

1

Пришла очередь высказаться и мне. Конечно, осмысляя эзотерические учения, я не молчал, и, вероятно, моя интерпретация просматривается; как выразился один из слушателей у меня «постоянно выглядывают то уши, то хвост». Но одно дело говорить о других, другое — о себе, легко рассматривать чужие творения, трудно открыться самому. То, что я буду дальше излагать, по многим причинам нельзя поставить на один уровень с уже рассмотренными учениями. И потому, что я не идеолог, а философ (методолог), и потому, что мой опыт ограничен (опыт жизни русского еврея, советского интеллигента), и потому, что я не чувствую за своей спиной некой сверхреальности. Мои мысли, размышления принадлежат только мне, они не приоткрывают завесы в иной мир, страшный и сияющий. Короче, это именно мысли, а не истины, размышления, а не откровения.

Моя цель — рассмотреть три основные темы или проблемы. Думаю, они волнуют эзотерическое сознание; во всяком случае каждое эзотерическое учение их касается. Первая тема задается вопросом о существовании реальностей, отличных от тех, с которыми мы встречаемся в повседневном опыте, реальностей, скрытых от внешних чувств, данных лишь в особых состояниях сознания (эзотерическом опыте) — в медитации, экстазе, сновидении и т. п. Вторая тема — это тема смерти и отношения к ней или, напротив, — бессмертия, переживания конца, вопрос о том, как должна быть построена, определена наша жизнь в зависимости от того, что мы думаем о природе смерти. Наконец, третья тема эквивалентна вопросу о смысле жизни, о том, что есть наша жизнь, в чем ее назначение.

Пытаясь как-то осмыслить эти темы, рассмотреть связанные с ними вопросы, я отдаю себе отчет в своих возможностях и, главное, ограничениях. В конечном счете каждый человек делает не то, что хочет, а то, что может. А что я могу, зависит от того, кто я, что я. Каждый человек чем-то определен, ограничен, и если он хочет быть честным перед другими, то должен, хотя бы для себя, осознать эти свои ограничения. Вряд ли стоит делать вид, что объективная и бесстрастная истина в наших руках, что другие заблуждаются, а мы парим над ними в чистоте и мудрости. Истина не дана никому, мудр и чист один Бог.

2

Нелегко понять себя, и неясно, возможно ли это вообще. Но попытаться необходимо. А раз необходимо, то и возможно. Один из способов понять — посмотреть, как я сам себе дан в своем осознании.

Я человек разумный и даже рациональный. Но это не значит, что мою жизнь и поведение определяют только разумные соображения. В жизни было много разного — безрассудного и неразумного, дикого и странного. Однако я сознаю себя разумным, это мой идеал человека, идеал себя. В те моменты, когда я веду себя неразумно, я просто наблюдаю за собой, констатирую стихию, естественность своего поведения, но затем идеал разумности восстает, вопиет, оценивает и требует изменений. Сегодня я понимаю, что идеал разумности и рациональности — определенная основа утопизма жизни. Жизнь, культура, как я выше говорил, не отвечают этому идеалу, не укладываются в прокрустово ложе разумности и рациональности, часто не имеют с ними ничего общего. И, тем не менее, этот идеал привлекателен, во всяком случае, для меня. Достоинство его для разумного человека в кажущейся простоте и очевидности, кроме того, это архетип духовности, порядка, гармонии. Но, увы, реальный мир и беспокоен, и беспорядочен, и во многом бездуховен.

Выше я уже говорил, что не испытал прямого религиозного опыта, я человек и не религиозный, и не мистический. Ни Бог, ни реальности, лежащие «по ту сторону», не даны были моему восприятию непосредственно. Не хочу кокетничать, идти на компромисс: я атеист и не нахожу в своей душе ничего похожего на божественное или сверхъестественное. Но хотя у меня нет религиозного опыта, я не отрицаю такой опыт у других людей и признаю, что они могут быть и более тонкими в духовном отношении, и более возвышенными и человечными. Все это я признаю, но у меня другая судьба. Не пережив религиозного опыта, я, однако, знаком с опытом возвышенных переживаний чисто человеческого характера. В своей душе и чувствах я преодолевал, и не раз, границы обычного мира, мне знакомы чувства сострадания и восторга, я путешествовал в бесконечных пространствах, внезапно постигал вещи необъятной значимости, ощущал весь мир, всех людей. Но переживал всегда сам, находясь в своей жизни. Не Бога ощущал я рядом, в бесконечном пространстве или в себе, а людей, живущих, умерших и еще не родившихся, людей и, пожалуй, еще — жизнь как таковую, обнимающую нашу прекрасную, но порабощенную человеком землю, жизнь как дыхание, как эфир, как океан «Соляриса».

Никто не знает, когда он умрет и какой еще опыт посетит его, и я не знаю; я стараюсь лишь не закрывать двери для будущего опыта, какой бы он ни был, пусть даже вся моя прошлая жизнь была неверной. Здесь я всецело согласен с Томасом Манном. «Если бы, — пишет он, — меня попросили определить, что лично я понимаю под религиозностью, я сказал бы: религиозность — это внимание и послушание: внимание к внутренним изменениям, которые претерпевает мир, к изменчивой картине представлений об истине и справедливости, и послушание, которое немедля приспосабливает жизнь и действительность к этим изменениям, к этим новым представлениям и следует таким образом велениям разума. Жить в грехе — значит жить не так, как этого хочет разум, по невнимательности и из непослушания цепляться за устаревшее и отсталое и продолжать жить в этом заблуждении». И хотя с точки зрения возможного будущего опыта я не знаю, правильно ли живу сегодня, но живу и думаю, что правильно, во всяком случае стараюсь делать это, а уж получается или нет — другой вопрос. Как заметил С. Аверинцев, «человек сам себе не судья». «Я своего гуманитарного дела не бросаю, — сказал он, — значит, пребываю в доброй надежде, что со мной в мои лучшие минуты все обстоит отчасти так, как нужно. А правда это или нет, я не знаю и знать не могу — никто себе не судья».

3

Я исхожу из положения, что истину не знает никто и все люди равноценны в ее поисках. Но хотя люди одинаковы в том, что живут на одной земле, дышат одним воздухом, пьют одну воду, едят одну пищу, сходятся друг с другом, в то же время они очень различны. Моя жизнь не лучше (хуже вполне может быть), чем другие жизни. Но моя жизнь, моя индивидуальность, личность имеют полное право на существование. Моя жизнь не похожа на другие жизни, а другие — на мою, и поэтому для нас нет общей истины. Однако есть общие условия жизни — космические, планетарные, биологические, психические, социокультурные. В рамках этой общности я сходен с другими людьми и могу их понять, а они меня. За рамками, вне рамок начинается личная свобода, своеобразие, несовпадение, необходимость понимания и общения, встречи и любви. Сложность еще в том, что граница между общим (общечеловеческим) и уникальным (личным) дана в гуманитарном смысле, т. е. как интерпретация, как определенная точка зрения, а следовательно, — через уникальное, личное, пристрастное. Именно в этом ключе необходимо понимать принцип многих истин: объективное и общее нам всегда дано лишь как субъективное и частное. Идея диалога поэтому вполне отвечает тому типу коммуникации, который, с моей точки зрения, имеет место в культуре. Однако эзотерическая позиция в той мере, в которой существует претензия на единственность истины, отказывается признать реальную диалектику общего и уникального, реальное несовпадение разных жизней. Здесь отчасти мы наблюдаем трагедию непонимания и непризнания другого, активное навязывание другому своего видения мира. Для меня лично фундаментальным положением, которое необходимо признать, является факт несогласия со мной, несогласия и несовпадения людей друг с другом и, как следствие, невозможность одной истины. В определенном смысле (гуманитарном) истина всегда должна быть чужая, т. е. она должна признавать и осмыслять другие истины, с ней не совпадающие, ее зачеркивающие.

4

Н. Федоров утверждает, что бессмертие дается через родственность, через любовь. Родственность чему? Любовь какая? Один человек любит только себя, и все родственники у него на одно лицо — то, которое он видит в зеркале, другой любит весь мир, все человечество и никого в отдельности, третий — только свою семью и ближайших друзей. Один человек осознает себя в этом мире лишь прохожим, другой — наблюдателем, третий — собеседником, четвертый — просто живущим. У меня тоже есть родственники. Я отождествляю себя (принимаю в себя) со своими детьми, родителями, женой, друзьями, со своим народом, со своим родом, родом всего человечества. Читая и размышляя, я переживаю и судьбу декабристов, и трагедию русского народа при Иване Грозном, и ужасы Кампучии, и тридцать седьмой год. Я принимаю в себя Природу и даже чувствую Космос (хотя уже слабее). Я отождествляюсь с интеллигенцией, с еврейским народом, с Россией, я стараюсь принять в себя любого живущего на земле человека. Не слишком ли много родственников? Думаю, нет, ведь мне от них ничего не надо, лишь бы были, лишь бы жили, а то, что они, кто в большей, кто в меньшей степени, присутствуют в моей душе, будет ощущаться лишь теми, в чьей душе я живу сам. А таких немного, следовательно, и немного родственников.

Принимая в себя многих, я одновременно переживаю и определенное одиночество (в юности переживал его резче, трагичнее, сейчас спокойнее, привычнее). Временами я остро ощущаю конечность своей жизни, центрированность ее на себе, замкнутость собой. Я один, даже с близкими, любящими, один на земле, среди людей, среди времени. В конечном счете я один выбираю, один делаю ошибки, один буду умирать. Это ощущение одиночества, противостояния «Я» и Мира утомляет, вызывает тоску, вопрос — а в чем смысл этого моего бытия? Думаю, чувство одиночества отчасти вызвано невозможностью полностью отождествиться с целым, с людьми, а сама эта невозможность — излишней профессиональной рефлексией. В силу своего склада ума и рода занятий я подвергаю все непрерывному распредмечиванию, не исключая и той почвы, на которой стою. Для истинного методолога все, абсолютно все: продукт культуры, ума, традиции, все — не бытие, а интеллектуальная или эмоциональная конструкция, построение. Мир, объект для него — не более чем объективация, т. е. остановленная, застывшая обусловленность, в которой человек живет. Непосредственно человек имеет дело только с этой обусловленностью, только с результатом объективации. Реальность же, хотя и признается объективно существующей, но в этой своей объективности никогда не дается сознанию (напоминая кантовскую «вещь в себе»). Для меня реальность чувствуется как моя жизнь, жизнь других людей, планетарная жизнь, жизнь Природы и Космоса. Но только чувствуется, поскольку и это ощущение обусловлено, условно (интеллектуально устроено). Мир, данный в таком ощущении, — зыбкий мир, это мир-призрак, мир, за который нельзя крепко ухватиться, на его почве не стоишь, а непрерывно тонешь, куда-то проваливаешься, и если бы знать — куда?

5

Все живут по-разному, одни легко, другие тяжело. Есть люди, которым жизнь в тягость, наказание, неизвестно, за какие грехи. Одни энергичны, у других же постоянный упадок сил, каждый шаг, разговор и общение для них требует усилий. Сам я, вероятно, ближе к первому типу, напор моей энергии иногда бывает даже разрушительным (я болею, порчу свои же дела). Я иногда остро переживаю радость, экстаз, полет жизни, слияние с ней. Но за все нужно расплачиваться: за подъемом идет спуск, энергетический взрыв сменяется безразличием, упадком сил, снижением интереса, потерей смысла. Однако я стараюсь сдерживать себя: снижаю отчасти восторг, избегаю слишком глубоких пессимистических ям. Что скрывать, я люблю жить, мне интересно жить, думаю, никто и ничто не ждет меня там, за чертой. Думаю, там — это здесь, и спасение — это приобретение особого качества жизни. Поэтому для меня лично неприемлемы такие идеалы и пути, которые ведут в Нирвану, которые предполагают свертывание этой жизни, при этом неважно, во что ее свернуть — в ничто или блаженство. На мой вкус, если одно только блаженство — это та же смерть. Не хочу ни забегать вперед, ни отставать; от «исторического нетерпения» я постепенно избавляюсь, но и догонять не люблю, это тяжело.

Свой собственный пессимизм, зыбкость мира я стараюсь превозмогать терпением. Терпение, пожалуй, — одна из ведущих черт моего характера. В подростковом и юношеском возрасте я был крайне нетерпелив, спешил жить, меня несло. Потом я себя долго ломал, организовывал, сдерживал, страсти ушли в глубину, на поверхности остался спокойный, организованный тип. Равновесию, пусть и неустойчивому, между поверхностью и глубиной (бездной) я обязан терпению. Я терпеливо жду обретения спокойствия, смысла, своего часа, жду не только благоприятных обстоятельств, но и испытаний. Иногда мне кажется, что моя жизнь — сплошное терпение, и если бы его не было, я тотчас же взорвался бы и улетел.

Другая черта моего характера — деятельное отношение к своей жизни, поэтому мне так близка эзотерическая точка зрения. Сколько я себя помню, я всегда был собой недоволен (в юности просто непримирим с собой). Я постоянно сверял себя с идеалом и, убедившись в несовпадении, ломал, изменял, переделывал. Но моя естественная натура плохо поддавалась переделке, страсти и увлечения вмиг разрушали все идеальные построения, сметали благие намерения и неустойчивые привычки. Иногда я падал еще ниже, но не сдавался; смирялся с судьбой, но лишь на время. Сегодня, когда мне за пятьдесят, я уже не мечусь, как в юности. Давно понял, что идеал и жизнь не совпадают и не должны совпадать, что переделывать необходимо сразу и себя, и идеал, что ломать и подавлять свою натуру и небезопасно, и не нужно. Но по-прежнему живет во мне установка на изменение, на переосмысление своей жизни, на делание себя. С моей точки зрения, определить себя окончательно, навсегда — значит в каком-то смысле закончить свою жизнь. Жизнь — это постоянный поиск нового, определение своего смысла, своего назначения, осознание и укрепление (или подавление) своих реальностей. Жизнь — это неизвестное и готовность к нему.

6

Определение человека иллюзорно, если не выбрано самостоятельное отношение к добру и злу. Для меня добро, помощь людям, разум — несомненные ценности. Мне бы хотелось поставить преграду злу, эгоизму, разрушению, страданиям, нежизненности. Но отношение мое и к злу, и к добру не решительное, не активное, а осторожное, с оглядкой на то, как добро и зло понимают другие люди. Я стою на той точке зрения, что результат определяется не нашими желаниями, устремлениями и делами, а культурой, обстоятельствами. Как это понимать? Я делаю нечто, другой что-то иное, обстоятельства складываются и так, и этак, в итоге получается результирующая многих сил и обстоятельств. В культуре идеалы и концепции отдельных людей, как правило, недостижимы. Хотя человек своей активностью и вносит вклад в исторический процесс, он должен понимать, что ход этого процесса зависит от многих независимых от него причин и обстоятельств. И все же человек ответствен (во всяком случае, я это принимаю на себя) за течение исторического процесса: без его усилий исторический ход был бы иным. Не зная, как мы влияем на историю и будет ли наше влияние благотворно, мы все же должны понимать, что всегда влияем. Конечно, хорошо бы, чтобы наши усилия увеличивали благо, разумность, духовность жизни, работали на красоту, счастье, взаимоотношения, понимание и т. п. Но как этого достичь? Мы властны лишь над собой и ближайшим окружением, мы не знаем истину, не можем контролировать других людей. Делание добра, блага всегда — риск, нужно быть готовым ко всему, и к тому, что наше добро может обернуться алом. Но и не делать добро нельзя.

7

Первая тема, которую мы назвали, — вопрос о существовании эзотерических реальностей. Но прежде всего скажем о понятии «реальность». Это понятие сегодня широко употребляется и в эзотерической, и в научной литературе. Оно в некотором роде ставится таким же емким и значимым, как категории бытия, действительности, сознания, культуры. Что же такое реальности? Эмпирически каждый человек постоянно имеет дело с реальностями, живет в них. Реальность — это устойчивый мир, данный нам в сознании и во вне его, мир, в котором протекают определенные события, происходят изменения. Мы различаем множество реальностей — игры, искусства, общения, творчества, сновидения и т. п. Реальность самих реальностей человек оценивает по-разному: как то, что существует «на самом деле», или только «кажется», или «выдумано». Но все реальности полноценны для нашей жизни.

Это одновременно психологическая и культурологическая категория. Реальность противопоставлена нереальности, одни реальности — другим. У разных людей и в разных культурах граница между реальным и нереальным, а также отдельными реальностями проходит в разных местах. Для одного человека (в одной культуре) сон — это иллюзия, для другого — полноценная реальность. Для одних людей реальности искусства — выдумка, фантазия художников, писателей, поэтов; для других — мир более живой, более глубокий, чем обычная жизнь. Для Н. Бердяева обычный мир кажется дурным сном, а смерть представляется путем, выводящим человека в трансцендентный, божественный мир, где царят любовь, свобода, творчество. В каждой культуре и во многих эзотерических учениях одни реальности объявляются истинными, существующими, а другие — иллюзорными, Майей.

В существующих реальностях для обсуждения интересующей нас темы целесообразно различать реальности «высшие» и «производные». Высшие реальности лежат в основании всей «пирамиды» жизнедеятельности человека, они являются для других реальностей смысловой и энергетической основой. Высшие реальности осознаются и переживаются самим человеком, как «то, что есть на самом деле», что «безусловно», реально в последнем смысле. Для маленького ребенка — это родители, пища, тепло и т. п., затем, по мере его роста, к высшим реальностям прибавляются игра, в возрасте подростка — учеба и позднее — «реальность Я». У взрослого человека высшие реальности самые разные. Для религиозного человека — это Бог, для делового человека — работа, для обывателя — семья и дети, для биржевика — деньги, для страстного филателиста — марки и т. д. и т. п. Если нет альтернативы, разрушение или приостановка на длительный срок высших реальностей — крайнее испытание для человека, часто воспринимаемое как смерть и ведущее к самоубийству. Понять, что для нас есть высшая реальность, не всегда легко. Часто сознание, поддерживая престиж личности, указывает на другие реальности, однако понять это очень важно. Многие высшие реальности культурно предопределены традицией, воспитанием, укладом жизни, в этом случае, вероятно, можно говорить об архетипах.

В отличие от высших производное реальности осознаются человеком как более условные, менее реальные. Так, для религиозного сознания обычный, земной мир и Природа — несомненно, производные реальности.

Не менее важно различие реальностей и сфер психики. Сферы психики — это основные каналы изживания психических структур человека. В «центральной» сфере, т. е. там, где у нас есть средства и возможности для удовлетворения наших желаний, психические структуры изживаются одним способом, в «символических» (сновидениях, искусстве, игре, размышлении, общении и т. п.) — другим. Только в центральной сфере изживание обеспечивается практической деятельностью и поведением человека: в ответ на определенные потребности, желания, цели психика строит соответствующую реальность, которая и обеспечивает осуществление деятельности и поведения. В результате процесса изживания, т. е. деятельности (поведения) человека, «возбужденные» потребности, желания, цели «снимаются» с повестки дня (перестают действовать, удовлетворяются, затихают). Когда по каким-либо причинам изживание в центральной сфере невозможно (например, в случае альтернативных, взаимоисключающих желаний, отсутствия условий для деятельности), психические структуры изживаются в символических сферах. В этом случае неизжитые, нереализованные в центральной сфере психические структуры провоцируют построение соответствующих символических реальностей, в которых и происходит изживание (осознаваемое как сновидение или переживание произведения искусства, игры, переживание в ходе общения, размышления над своею жизнью и проблемами и т. п.). Каждая сфера психики в нормальных условиях полностью или частично изолирована от других (с помощью физиологических механизмов, как во сне, или психических способностей — внимания, изоляции, дифференциации). Кроме того, каждая сфера имеет свой «банк данных», «строительный материал», на основе которых психика человека строит соответствующие реальности. Важно, что эти «данные» («строительный материал») психика черпает из самой себя — это прожитый опыт человека. Поэтому все реальности оказываются обусловленными нашим душевным опытом. Одна из главных особенностей символических реальностей — полное или частичное отсутствие при их построении внешней детерминации (со стороны сознания или впечатлений, приходящих из центральной сферы). Это дает возможность психике человека подбирать такой «строительный материал» (опыт души) и создавать такой мир (реальность), в котором полностью изживаются нереализованные психические структуры человека. Следовательно, в символических реальностях и сферах, так сказать, царствует свобода духа. Наиболее полно эта особенность проявляется в сновидениях (и в эзотерической жизни), менее ярко — в искусстве, игре, общении.

8

Эзотерические реальности, безусловно, относятся к высшим реальностям, однако, они не всегда превращаются в основную сферу человека. В этих реальностях по самому смыслу этого понятия происходят сверхъестественные, трансцендентальные события, которые человек не может наблюдать в обычной жизни, но абсолютно реальные для эзотерического сознания. Бог, Нирвана, Духовный мир, Реальность (Кришнамурти), Луч творения (Гурджиев) — все эти реальности непосредственны, органичны для эзотерика. Как можно удостовериться в их истинности? Да никак. Будда на подобные вопросы не отвечал и правильно делал. Когда же эзотерик пытается научно обосновать свой мир, это выглядит немного наивно. Одна иллюстрация — учение К. Э. Циолковского. То, что он был эзотерическим мыслителем, не вызывает сомнений. Достаточно привести несколько его высказываний.

«Нравственность Земли такая же, как и небес, — устранение всяких страданий… Единение избавит народ от войн и других видов самоистребления (или ослабления), укажет не общий алфавит и язык, научит каждого гражданина и даст ему знания, сообразные его умственным силам. Оно обеспечит благосостояние и сделает всех счастливыми… Если бессмертно земное существо и бессмертен наш мирок в прозрачном сосуде, то почему не может быть бессмертно и единое существо в своей прозрачной оболочке. Природа или разум человека со временем могут этого достигнуть. Я уверен, что зрелые миры вне Земли, давно уже дали таких существ: бессмертных, живущих солнечными лучами… будущее человеческое существо живет только солнечными лучами, не изменяется в массе, но продолжает мыслить и жить как смертное или бессмертное существо… Величайший разум господствует в космосе, и ничего несовершенного в нем не допускается».

Интересно, однако, что все эти положения К. Э. Циолковский пытается научно обосновать, когда же их не принимают, трактуя как веру, он недоумевает. Как же так, почему, ведь это — наука, истина. «Вопрос не о вере, — пишет К. Э. Циолковский, — а о том, говорю я истину или ложь. Если ложь, то покажите, где она, покажите мои ошибки, мои заблуждения. Я сам их страстно хочу видеть! Если же я говорю правду, то она должна быть принята, как вы ее ни называйте. Поймите то, что я хочу сказать: мои выводы заслуживают внимания и даже отчаянной работы».

Но дело в том, что в данном случае научные построения и объяснения опираются не на физику или астрономию, а на метафизические постулаты самого Циолковского (типа: «Если мир всегда был, если он существует бесконечное число лет…», то внеземная жизнь должна определить «все возможное, все самое лучшее, что может себе только представить человек»). Иными словами, К. Э. Циолковский трактует природу эзотерически, она предстает перед нами как эзотерическая реальность. Но эзотерическую реальность нельзя показать, дать почувствовать другому, она или есть или ее нет. Это фундаментальный факт, из него нужно исходить. И все же кое-что об эзотерической реальности следует сказать. Можно предположить, что она является или внутренней высшей реальностью сознания личности, или ее сферой (как у Будды, Шри Ауробиндо, Штейнера, Кришнамурти и некоторых других). Когда мы говорим внутренней, то хотим подчеркнуть только один момент: несовпадение эзотерической реальности с самим бытием, которое есть вещь в себе; бытие как таковое всегда дается сознанию лишь в той или иной объективации, обусловленности.

Мы уже отмечали, и не раз, что структура эзотерической реальности неизбежно оказывается подобной содержанию сознания творца эзотерического учения. Кроме того, в эзотерическую реальность, как показывает Лилли, можно войти без всякой эзотерики, и возникшая таким образом реальность является личностно ориентированной.

Еще одно соображение: все эзотерические реальности восточной мысли сходны между собой, как и эзотерические реальности западной мысли. Эзотерический мир Шри Ауробиндо, несомненно, индуистский, а Д. Андреева — русский, православный. Следовательно, эти миры культурно обусловлены подобно тому, как обусловлены их творцы.

К той же мысли склоняет нас возможность полностью войти в эзотерический мир, оестествить, натурализовать его: ведь в этот мир входит личность. Это последнее обстоятельство демонстрирует предел эзотерического совершенствования, границы, в которых эзотерические знания и жизнь совпадают. Эзотерик, достигший этого предела, так перестраивает свою жизнь (и психически, и физиологически), что она полностью отвечает эзотерическому учению. И наоборот, в этом случае его учение (знание) описывает не что иное, как эзотерическую жизнь. Это значит, что все потребности, желания, цели эзотерика осуществляются в высшей эзотерической реальности, что его центральная сфера совпадает теперь с символическими, которые все подчинены высшей эзотерической реальности. Следовательно, у такого человека эзотерическая реальность стала не только высшей реальностью, но и основной сферой жизни. Для этого человека внешнее совпало с внутренним, а внутреннее — с внешним, все события принадлежат высшей реальности, а сама жизнь есть не что иное, как изживание этой высшей реальности (слияние с Богом, погружение в Нирвану и т. п.). Но, подчеркнем, этого предела достигают лишь немногие, очень одаренные и одержимые идеей люди (гении эзотеризма). В массе же эзотерические реальности являются просто высшими реальностями, их формирование не ведет к кардинальному изменению человека.

Предел эзотерического развития достигается, как мы уже отмечали, при условии гомогенизации всего сознания человека, когда эзотерическая реальность безусловно подчиняет себе все остальные — и высшие, и производные реальности. Если этого нет, если осваивается только чистая психотехника, если человек входит в другие реальности из любопытства или спортивного интереса (эксперименты с галлюциногенами), то в этом случае в эзотерическом мире выплескивается лишь «Я» человека со всеми его пороками, проблемами и странностями. Это иногда может помочь человеку осознать свою личность и недостатки (особенно, если у него слабая рефлексия и сильная самозащита, «эго»).

Какой смысл имеет достижение в эзотерической практике предельных состояний (Будды, Нирваны, Духовного мира, Реальности и т. п.)? Что с того, что перед нами совершенная личность, что у нее внешнее совпало с внутренним, центральная сфера — с символическими, что все реальности у нее гомогенизованы и подчинены одной? Да, такая эзотерическая личность действительно достигла своих жизненных целей, живет в своем идеале — в Свободе, в Боге, в Нирване; да, она купается в блаженстве, пребывает в Небытии, сливается и растворяется в Боге. Ну, и что с того, может спросить наш оппонент, какой от этого прок для других людей, для человечества? Но так вопрос ставить нельзя. Перед нами новая возможность, новое решение вечной проблемы жизни, новый образец человека. Что он означает — покажет история. Но уже то, что человек может реально жить в своей мечте, видеть, чувствовать воочию и телесно сверхразумное начало, космическое целое, трансцендентальные миры — одно это уже немало. Уводит ли это от жизни и людей? И да, и нет. Да — поскольку достигнуть предела можно, лишь покинув этот мир. Нет — так как учителя эзотеризма понимают, что не многим по плечу подобная задача (поэтому они никогда не заставляют идти по своему пути, а наоборот, скорее, сдерживают), и так как все настоящие гуру озабочены решением нравственных и духовных проблем, волнующих многих людей. Идеалы любви, свободы, братства, творчества, красоты, силы и т. п., как бы они не достигались, пусть даже в жизни и сознании эзотерических гениев, во всех случаях работают на благо людей, на их жизнь.

9

Вторая тема — тема смерти. Я спрашиваю себя иногда, почему она так меня волнует, и меня ли одного? Вероятно, потому, что для атеистического сознания смерть представляет весьма трудную, почти неразрешимую проблему. Если Бога нет, то нет и бессмертия души. Или, может быть, в каком-нибудь другом смысле все же есть? Эта тема волнует еще и потому, что мы живем в эсхатологическую эпоху, когда будущее человечества, а значит, и наших детей не обеспечено жизнью. Временами очень трудно выдерживать поток бытия, потому что неясен смысл жизни, страшит приближение смерти, пугает исчезновение личной истории, «Я», живого во мне. Как все это осмыслить, пережить, прожить?

Одни эзотерики просто элиминируют вопрос о смерти, снимая его вообще, другие переосмысливают смерть так, что она становится жизненной категорией (реальностью). Будда отказывается отвечать на вопрос о природе смерти, но, отсылая к Нирване (где нет ничего, в том числе и смерти), снимает тем самым и саму проблему. Дзэн-буддисты показывают, что страх смерти — это иллюзия (Майя), что значение смерти в том, чтобы быть оборотной стороной нашей жизни. Кришнамурти призывает научиться «жить со смертью», дон Хуан говорит, что «смерть нас всегда сторожит, она слева от нас». Вивекананда утверждает, что человек вообще не рождается и не умирает, поскольку его душа вечна.

Все это так, но что все-таки происходит после моей смерти? «Моей» смерти — следовательно, умираю я — личность, индивид. Однако можно спросить: а что такое индивид, личность? Похоже, что у маленького ребенка нет этих дорогих нашему сердцу понятий: он просто живет, не помнит себя в прошлом, не ожидает будущего, не знает, что он личность, что отличен от других, своеобразен. Все это появляется позднее, с приходом самосознания, с того времени, когда подросток начинает осмыслять свою жизнь, уподобляет ее культурным образам, оценивает и даже пытается изменять. Именно тогда под влиянием самосознания, создающего образ, схему жизни, складывается, формируется наше «Я» (реальность «Я»). С этого момента единый поток бытия человека должен как бы расщепиться: на то, что есть, и то, что должно быть; на естественный жизненный процесс и его искусственное семиотическое построение, на объект (пассивное «Я») и субъект (активное «Я»). Становится также возможным «собирания» нашего «Я» по частям: личность, как скряга, собирает и суммирует все свои прошлые состояния и покушается на будущее, т. е. состояния, еще не прожитые, но уже мыслимые в образе (схеме) личности. Личность, манипулируя «образом себя», узнает свое лицо и в той жизненной ситуации, и в этой (хотя часто мы ведем себя в них, как два совершенно разных человека). На этом пути многое становится возможным: личность, как паук, ведет к себе все линии мира и ловит в них свои жертвы. Ей начинает казаться, что весь мир живет в ней и для нее. И все это благодаря самосознанию, манипулированию с «образом себя», уподоблению его культурным образцам, трансформации его, благодаря осмыслению через него всего происходящего, всех состояний души.

Зададимся вопросом, кто же умирает и что остается после смерти человека? Самосознание порождает реальность «Я» (осознаваемую как «личность», как «Я»); что, спрашивается, происходит с этой реальностью, когда умирает тело, и вообще может ли реальность умереть? Вдумайтесь в это выражение — смерть реальности. Может ли такое быть? Тут на память невольно приходит вопрос Кришнамурти. «Не случалось ли вам, — спрашивал он своего собеседника, — естественно впадать в такое состояние, когда мысль полностью отсутствует? Осознаете ли вы себя при этом состоянии, как мыслящего, наблюдающего, переживающего?»

А куда исчезает человек, сознание, личность, когда мы спим без сновидений, и чем это состояние отличается от смерти? Откуда «выныривают» сознание и личность в тот момент, когда мы открываем глаза? Размышляя над этими трудными вопросами, Будда приходит к мысли о том, что тело — это не «Я», ощущения — не «Я», ум — не «Я». А где же «Я»? Будда (и за ним многие мыслители) отвечает: «Я» трансцендентально, «Я» принадлежит иной реальности (Нирване, Богу, Духу и т. д.). Другой ответ: «Я» — это состояние, форма развитой физической жизни, но тогда со смертью тела умирает все, включая дух человека.

10

Реальность «Я» создается самосознанием, но это и особое переживание данной реальности, ее событий и ситуаций. Характер переживаний нашего «Я» сложный, противоречивый. Здесь переживаются два основных процесса: уподобление нашей жизни культурным образцам (другим людям, героям, святым, Богу и т. п.) и снятие, элиминирование возникшего при таком уподоблении содержания в ходе осознания (рефлексии). Когда мы глядим на других, отождествляемся с ними, оцениваем их, то приобретаем новое содержание, новое качество жизни и поведения, которые нас определяют, но которые мы не осознаем. Когда же мы глядим на самих себя, отождествляемся, так сказать, с самим собой, оцениваем себя, то приобретенные качества и содержание мы приписываем нашему «Я». Мы думаем, что «Я», личность и есть вместилище наших качеств, драгоценный сосуд нашей жизни, источник наших идей, мыслей, переживаний. Эта мистификация усиливается и подкрепляется еще одним процессом — рефлексией. Глядя со стороны на свои действия, свое поведение (уже отнесенные к реальности «Я»), описывая их на том или ином языке, человек создает еще одно отображение (образ) своей жизни. В результате появляется возможность замкнуть первый образ (ответственный за реальность «Я») на второй (рефлексивный). В плане самосознания это выглядит так, что все наши действия и поведение проистекают из нашего «Я», а наше «Я» есть источник этих действий и поведения. Следующий шаг рефлексии, отображающий предыдущую рефлексию, создает еще одно отображение нашей жизни и т. д.

Осознание и критика всего этого механизма (так называемой «дурной рефлексии», «культурной обусловленности») и приводят восточное умозрение к идее о том, что «тело — это не Я, ощущение — не Я, эмоции — не Я, ум — не Я». В этой формуле звучит скрытое требование отказаться от уподобления жизни человека ее образам, но в то же время, как это ни парадоксально, сохраняется представление о реальности «Я». Но ведь эта реальность и возникает в результате уподобления индивидуальной жизни ее образам, в результате манипулирования «образами себя». Противоречие, однако, разъясняется, если припомнить, что «Я» в буддийском учении трансцендентно, не имеет никаких положительных определений. Это, так сказать, пустой образ жизни, только возможность ее обусловленности, причем идущая не от культуры, а от самого человека. Реализовать эту возможность вовне, в культуре, нельзя (там страдания), реализовать ее внутри, в душе, — не на чем (Нирвана — это Ничто). Кажется, что лучше всех это понимала М. Цветаева:

А может, лучшая победа

Над временем и тяготением —

Пройти, чтоб не оставить следа,

Пройти, чтоб не оставить тени

На стенах…

Может быть — отказом

Взять? Вычеркнуться из зеркал?

Так: Лермонтовым по Кавказу

Прокрасться, не встревожив скал.

А может — лучшая потеха

Перстом Себастиана Баха

Органного не тронуть эха?

Распасться, не оставив праха

На урну…

Может быть — обманом

Взять? Выписаться из широт?

Так: Временем как океаном

Прокрасться, не встревожив вод…

Если же все-таки внутреннее содержание постулируется (например, в махаяне), то «Я» совпадает с этим содержанием (Нирвана как блаженство, любовь, радость и т. п.).

Итак, «Я», личность представляют собой особую реальность, которая складывается в процессах уподобления, рефлексии, самосознания. А откуда взялись сами эти процессы, ведь маленькие дети не рефлексуют, не уподобляют свою жизнь культурным образцам, не склонны к самосознанию, короче, реальность «Я» у них отсутствует. Конечно, маленький ребенок, указывая на себя, говорит: «Я», и даже может кое-что сказать о себе, но эта реальность лишь предпосылка, достаточно отдаленная от той, которая возникает позже, при формировании личности. Кстати, и первобытные народы, похоже, не знали, что такое личность; представление о личности и реальности «Я» заменяли у них ощущение и переживание рода (народа) и тотема (Бога).

Институт личности и самосознания появляется лишь в античной и средневековой культуре. Это происходит в связи с тем, что, во-первых, разрушается и исчезает архаический тип общности и жизни людей, интегрированных сакральными институтами и реальностями; во-вторых, складываются новые производственные отношения: разделение труда, цеха, управление и организация; в— третьих, формирование социальных институтов, государств влечет за собой такие действия, как целеполагание, планирование, поддержание социальных структур; в-четвертых, индивид в своем поведении начинает ориентироваться на других, на группу, на культурный образец. По этим и сходным причинам начинает формироваться институт личности, закрепляющий новый способ существования человека в мире и обществе.

Новые социальные отношения требуют от человека константности, определенности, выделенное™, предполагают его самодеятельность, самостоятельность (конечно, в определенных границах). Человек нового времени должен обладать устойчивыми навыками, способностями, самостоятельностью, ориентацией на других. В психологическом плане эти требования к человеку были подкреплены культивированием процессов уподобления, рефлексии, самопознания. Реальность «Я» — это, так сказать, конечный продукт длительной эволюции, развития человека в культуре Нового времени. Реальность «Я», будучи психологическим механизмом, обеспечивает все перечисленные выше моменты культурного бытия человека. Когда ребенок появляется на свет, он еще не личность, он просто активное, деятельное, переживающее существо. Но, социализируясь, маленький человек постепенно входит в сложные социальные отношения и перенимает от взрослых образцы уподобления, самосознания, рефлексии. С определенного момента — подросткового возраста — он начинает создавать образы (схемы) самого себя, на которые и ориентируется. Появление этих схем знаменует начало формирования личности и новую фазу в развитии человека. С этого момента начинается, так сказать, личностная «специализация» человека: вхождение его в построенные им самим «образы себя», манипулирование ими, перестройка в связи с этим всего поведения. В результате одни психические и физиологические процессы ускоряются, другие гасятся (тормозятся), третьи впервые образуются. Через некоторое время на месте прежней подростковой жизни рождается новый человек, существенно отличающийся от маленького ребенка и подростка, — личность. Ему кажется, что все его свойства и особенности (характер, способности, ценности) были присущи ему изначально и впоследствии лишь раскрывались. Взрослый человек обычно думает, что он всегда был личностью. Но вернемся к интересующему нас вопросу: кто же все-таки умирает?

Личность, как мы поняли, — это продукт исторического развития, продукт воспитания и социализации. Личность и реальность «Я» принадлежат, с одной стороны, самому человеку, но с другой — культуре, как общая матрица человека. Отпечатываясь (в процессах социализации и воспитания) на биологическом материале человека, эта культурная матрица и дает конкретную личность, конкретное, индивидуальное «Я». Очевидно, что культурная матрица со смертью человека исчезнуть не может, она вечна (пока существует культура), исчезает ее конкретная реализация, ее воплощение. Но исчезает не бесследно, поскольку эта реализация культурной матрицы может, оказывается, размножаться в культуре. И это размножение происходит примерно так, как говорил Достоевский: рождая сына (дочь), оставляя людям труды, заражая их своими чувствами, мыслями, переживаниями.

11

Итак, человеческий феномен противоречив по самой своей природе: человек конечен, смертен как биологическое существо и бесконечен, вечен, поскольку принадлежит культуре. С одной стороны, человек существо чувственное, активное, естественное, с другой — духовное, конструктивное, искусственное (заданное в схемах, «образах себя»). Соответственно и реальность «Я», личность переживаются в двух аспектах: как мыслимая бесконечность, вечность (осознание себя как культурной матрицы) и как эмпирическая конечность, смерть. Факт смерти втягивает человека в разрешение противоречия между вечностью и конечностью своей жизни. Суммируя свои прошлые состояния и проецируя их в будущее, отождествляясь с «образом себя», личность видит не конец, а вечность. Соглашаясь с силлогизмом «люди смертны, Сократ человек, следовательно, Сократ смертен», личность остро переживает свой неизбежный конец. Но что означает утверждение, что конкретная личность может размножаться в культуре (реализация культурной матрицы), разве человек не исчезает весь, окончательно, разве наши дети и дела могут сделать бессмертной нашу жизнь?

Мы уже задавали вопрос, где пребывает наш дух (сознание), когда мы спим без сновидений или же погрузились в оцепенение без мыслей и чувств. Откуда он «выныривает», когда мы просыпаемся или выходим из оцепенения? Но, может быть, мы до сих пор неправильно понимали, что такое дух, ведь это не голубь, улетающий от нас в трансцендентальную сферу и спускающийся оттуда в душу, как в свое гнездо. Дух (сознание) — это активность, чувственность человека (без них он не существует), но не только. Дух не существует и без культуры, без знаковых систем, без других людей. Дух можно определить как единство активности, чувственности человека (людей) и активности культуры. Дух живет и в плоти, и в образе (схеме), и в человеке, и в знаке (символе). Что такое знак? С одной стороны — замещение, отображение предмета в новой, знаковой форме, с другой — перенос переживания этого предмета (душевного опыта, с ним связанного) с него самого на новый знаковый материал (форму).

Чувственность, активность человека, ранее связанная только с этим предметом, распространяется и заново кристаллизуется в новом знаковом материале (новом предмете). Следовательно, знак (символ) — это культурная сфера, в которой размножается (распространяется) человеческая активность и чувственность.

При этом происходит подчинение ее новому материалу — семиотическому, с которым человек может оперировать иначе, чем с замещенным предметом (более свободно, конструктивно). Проникая в сферу знаковых систем (семиозиса, языков, знаний и т. п.), охватывая ее, подчиняясь ей, чувственность и активность человека превращается в дух и живут теперь по законам не только плоти человека, но и культуры (социума). Дух в отличие от чувственности и активности может сократиться до точки, до «ничто» или, наоборот, расшириться до бесконечности (когда личность мыслит и переживает все существующее, весь мир). В отличие от чувственности и активности, циркулирующих и замкнутых в теле одного человека, дух заражает собой многих людей, переходя от одного человека к другому (феномен общения, понимания, обучения, усвоения и т. п.). М. Цветаева пишет:

Жив, а не умер

Демон во мне

В теле — как в трюме,

В себе — как в тюрьме.

Мир — это стены.

Выход — топор.

(«Мир — это сцена», —

Лепечет актер)

Бренных не копим

Великолепий.

В теле — как в топи,

В теле — как в склепе,

В теле — как в крайней

Ссылке. — Зачах!

В теле — как в тайне,

В висках — как в тисках

Маски железной.