Влияние эзотерического мироощущения на рациональное мышление и искусство

Влияние эзотерического мироощущения на рациональное мышление и искусство

Если взглянуть на эзотерические представления со стороны, не обладая эзотерическим опытом, это сплошные заблуждения, суеверия, если не бред больного сознания. В этом убеждаешься, читая, например, известную эзотерическую книгу Д. Андреева «Роза Мира». Автор верит в существование чертей, Сатаны, «стихиалей» (ожившей природы), духовных монад, демиургов (творцов) народов, соборных душ, «эгрегоры» и «даймоны» (т. е. живые психоизлучения народов), «раругов» (гигантских яшеров), «Лилит» (матери земли), умерших героев и исчезнувших храмов, но также Бога, Христа, ангелов. Понимая странность своих видений, Д. Андреев, в частности, пишет: «Дух нашего времени не замедлит с вопросом: «Пусть то, что автор называет опытом, достоверно для пережившего субъекта. Но может ли оно иметь большую объективную значимость, чем «опыт» обитателя лечебницы для душевнобольных? Где гарантии?»«Отвечая на свой риторический вопрос, Д. Андреев, как мы помним, говорит: «Без всяких гарантий опыту другого поверит тот, чей душевный строй хотя бы отчасти созвучен». Однако это вопрос непростой: что значит «созвучен»? Созвучен ли наш внутренний и жизненный опыт эзотерическому, в состоянии ли мы понять эзотерические представления? Да и вообще откуда взяться эзотерическому опыту у обычных людей? А наши сновидения, а переживания произведений искусств, а творчество и любовь — разве этот опыт не созвучен эзотерическому? Скептик-рационалист скажет: всего этого на самом деле нет — ни уинраоров (демонов великодержавной государственности), ни событий, которые вам приснились, ни переживаний (т. е. настоящего горя или радости) от музыки. Это красиво, но трудно поверить в существование всех этих неправдоподобных вещей.

Однако неправильно думать, что эзотеризм сосредоточивается только в эзотерических школах. Нет, он выходит за их пределы и оказывает влияние как на рациональные формы мышления, например, философию и науку, так и на творчество художников, т. е. искусство. Другое дело, что это влияние не бросается в глаза. Чтобы его увидеть, почувствовать, необходимы специальные исследования и реконструкции. И тогда самые обычные, вроде бы далекие от эзотеризма явления обнаруживают свое эзотерическое происхождение. Вот два примера — творчество великого древнегреческого философа Платона и любимый российскими читателями роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Опыт реконструкции творчества Платона

Эзотеризм Платона складывался в рамках культурного движения, пытавшегося преодолеть то умонастроение, которое можно назвать пессимистическим.

Суть его в том, что люди смертны и им суждено сойти в царство Аида, откуда назад нет пути. Пессимистические мотивы, судя по античной литературе, были широко распространены в VII и VI вв. до н. э. В стихотворении Алкея «Другу Меланиппу» мы читаем:

«Пей же, ней, Мёланипп,

До забвения пей со мной.

Если рок в Ахеронг,

В эту грустную мглу, меня

Окунул, — что мечтать,

Будто к солнцу вернемся вновь!

Полно, так высоко

Заноситься умом не нам.

И Сизиф возомнил

Превзойти здравый толк людской:

Смерть надменно смирить.

Но принудил бахвала рок.

Хоть и был царь хитер…

Не горюй же о смерти, друг.

Ты же ропщешь, — к чему?

Плачь не плачь — неминуем путь

Нам без жалоб терпеть

Подобает утрату. Пусть

Свирепеет буран и безумствует север.

Мы будем пить и хмелеть:

Нам лекарство от зол — вино».

Кого же имеет в виду Алкей, говоря о людях «заносящихся умом», мечтающих «смирить смерть»? Очевидно, эзотерическую школу пифагорейцев. Ямвлих, ссылаясь на Аристотеля, пишет, что «пифагорейцы хранили в строжайшей тайне следующее разделение: разумные живые существа подразделяются на три вида: бог, человек и существо, подобное Пифагору» [5, с. 14]. По словам Стобея, «Сократ и Платон, так же, как Пифагор, видят высшую нравственную цель (телос) в уподоблении богу. Люди (существа), «подобные Пифагору», приходят к мысли, что человек или является в определенном смысле бессмертным или может стать таковым при определенных условиях» [5, с. 148]. На подобную мысль, в частности, могли натолкнуть два соображения: древнее учение о душе человека (ведь душа не умирает, живет вечно, хотя и в царстве Аида) и греческая мифология, демонстрирующая примеры людей-героев, достигших благодаря своим подвигам бессмертия.

Эзотерически ориентированные последователи Пифагора не только преодолевают пессимистические настроения, но и приходят к мысли, что человек может «блаженно закончить свои дни», стать бессмертным как боги, если он займется своей душой и приобщится к древней мудрости (философии). Необходимое условие этого — особый образ жизни и занятия. Гермотим из Клазомен писал: «В человеке нет ничего божественного и блаженного, кроме одного, достойного серьезного к себе отношения — а именно, всего того в нас, что относится к сфере ума и духа: только это в нас бессмертно, и только это божественное» [5, с. 97].

Чтобы понять воззрения Платона, нужно учесть еще одно обстоятельство, а именно идеализацию Востока как источника мудрости и божественных знаний. Греческие мыслители были убеждены, что жрецы и писцы древнего Египта и Вавилона имели доступ к мудрости, т. е. знали, как устроен мир и жизнь богов. Писцы Египта и Вавилона могли также показать грекам расчеты, которые мы сегодня относим к математике и астрономии. Однако сами египтяне и вавилоняне говорили при этом о жизни богов (планеты и звезды в древнем мире считались одушевленными и божественными) или устройстве мира, например, что боги, создавая мир и природу, считали (складывали, делили, умножали и т. д.) и чертили планы. Начиная с Фалеса, греческие натурфилософы принимали эти объяснения за чистую монету, объявляя восточных жрецов носителями мудрости. Мудрый, по мнению греков, — это человек, не только владеющий знанием, но и реально достигающий бессмертия именно за счет знания божественной жизни.

Наконец, на представления Платона повлияли софисты и натурфилософы. И те, и другие научились строить «идеальные объекты» (описывая действительность в форме суждений типа «А есть В», например, «все есть вода», «боги бессмертны», «некто есть человек» и т. д.), вести относительно них рассуждения, за счет чего получались как новые знания, так и парадоксы. «В молодые годы, — говорит Сократ, — у меня была настоящая страсть к тому виду мудрости, который называется познанием природы. Мне представлялось удивительным и необыкновенным знать причину каждого явления — почему что рождается, и почему погибает, и почему существует». А вот итог, вызванный возникающими противоречиями: «… Я, — говорит Сократ, — окончательно ослеп и разучился даже тому, что знал» [4, с. 96]. Парадоксы для античного человека — это не формальное построение, знание, как для нас, а свидетельство странности самого бытия, точнее, невозможность его мыслить и созерцать, другими словами, жить в нем. Психологически это была тяжелая ситуация, которую многие мыслители пытались преодолеть.

Замысел. По сути, Платон пытался решить сразу несколько задач: обрести бессмертие, уподобившись богам, найти альтернативу софистам и натурфилософам, сделавшим сомнительной мудрость, перенести на античную почву восточные идеалы, в частности, идеи божественного бытия и порядка. Судя по его произведениям, на способ разрешения этих задач повлияли два обстоятельства: новое понимание души человека и переход от простых рассуждений к доказательствам, т. е. к рассуждениям, основанным на определенных фиксированных правилах и законах.

Архаическую душу, переходящую после смерти из тела живого человека в царство Аида (правда, не без помощи богов), Платон начинает трактовать как душу человека, который активно относится к самому себе и поэтому способен влиять на собственную душу. Без сомнения, это — эзотерическая идея, эзотерик считает, что он способен изменить себя именно за счет собственных целенаправленных усилий. Далее, душу человека Платон понимает как божественное существо (родственное божественному миру), и в этом смысле душа выступает как носитель бессмертия. Основная проблема в том, как проявить для человека бессмертное качество его души, как заставить душу двигаться не в царство Аида, а в противоположном направлении — к свету, богам, бессмертию?

Каким образом Платон вводит доказательства, можно увидеть в диалоге «Парменид». Он показывает, что можно преодолеть противоречия, если сначала уяснить непротиворечивость и упорядоченность мира идей, который для Платона выступал как мир божественный (мир света, разума, бессмертия и порядка), и затем эту непротиворечивость и порядок ввести в мир обычный, т. е. мир вещей и видимых изменений. С одной стороны, мир идей Платона с современной точки зрения — это логические правила, которым подчиняются рассуждения, но, с другой — это мир подлинный, эзотерический. То, что с логической точки зрения выглядит как переход к доказательству, с жизненной позиции — признание существования двух миров (обычного и эзотерического). Специального пояснения, конечно, требует вопрос о том, почему Платон считал мир идей миром божественным.

В логическом плане идеи позволяли перейти к доказательству, так как опора на идеи делала знание однозначным, непротиворечивым. В жизненном плане, однако, идея — это то, что, вероятно, отвечало идеалу мудрости: мудрый человек обретает бессмертие именно за счет идей. В плоскости мудрости созерцание и уяснение идей было ни чем иным, как обретением (со-творение мудрым) божественного мира, его порядка и сущности. Вероятно, для Платона как для всякого эзотерика, идея — это, с одной стороны, есть нечто, увиденное в эзотерическом мире, с другой — это духовный акт самого человека, проходящего в эзотерический мир, с третьей стороны, это в определенном смысле акт творения эзотерического мира, ведь мудрый на Востоке всегда понимался как уподобляемый Творцу.

Теперь мы готовы понять замысел Платона. Сценарий этого замысла был следующий. Человек может «блаженно закончить свои дни», т. е. стать бессмертным, если он обратится к своей душе и создаст для нее условия, возвращающие душу к ее божественной природе. Для этого он должен осуществить познание, уяснить мир с помощью доказательства, чисел и чертежей. «Когда же душа, — говорит Платон устами Сократа, — ведет исследование сама по себе, она направляется туда, где все чисто, вечно, бессмертно и неизменно, и так как она близка и сродни всему этому, то всегда оказывается вместе с ним, как только остается наедине с собой и не встречает препятствий. Здесь наступает конец ее блужданиям, и в непрерывном соприкосновении с постоянным и неизменным она и сама обнаруживает те же свойства. Это ее состояние мы и называем размышлением» (4, с. 44]. Значительно позднее в «Государстве» Платон пишет так: «… в науках очищается и вновь оживает некое орудие души каждого человека, которое другие занятия губят и делают слепым, а между тем сохранить его в целостности более ценно, чем иметь тысячу глаз, ведь только при его помощи можно увидеть истину» [3, с. 338].

Прокомментируем эти высказывания. Очевидно, Платон считает, что именно обычная жизнь и занятия не позволяют человеку направить душу в божественный мир, где человек обретает бессмертие, и в этом смысле губят его, делают слепым. Напротив, занятия наукой, размышление, философия способствуют тому, что душа идет туда, где человек обретает бессмертие. Но почему именно наука и философия? И почему мир, где душа обретает свою божественную природу, — это мир чистоты, вечности, неизменности? Вспомним восточные пристрастия раннего Платона и то, как греки понимали деятельность египетских и вавилонских жрецов. Ведь они думали, что когда жрецы вычисляют, рассказывают о природе или небе, они занимаются наукой и философией. Но поскольку при этом жрецы говорят о жизни богов или о том, как боги устроили мир, очевидно, именно занятие наукой и философией приобщает человека к мудрости, а его душу к божественному миру. Естественно также, что божественный мир вечен и чист, а неизменен и постоянен он потому, что выступает как логическая норма по отношению к обычному миру.

Очевидно, к реализации своего замысла Платон шел всю жизнь, во всяком случае он изложил свое окончательное видение эзотерического мира уже в достаточно преклонном возрасте в диалоге «Тимей». Внешне речь идет о том, как Демиург создал вселенную (Космос), других богов, людей, природные стихии; одновременно объясняются многие веши, например, роль зрения, ума, происхождение болезней и др. В философской литературе распространено мнение, что в «Тимее» Платон излагает или физику или философию природы. Но так ли это? Посмотрим, какими характеристиками Платон наделяет Демиурга, Космос, человека.

Н. И. Григорьева в весьма интересной и тонкой работе убедительно показывает, что Демиург в «Тимее» выступает не только как Творец, но и еще в двух ипостасях: как некий Жрец, замышляющий и рассчитывающий вселенную (и затем творящий ее по этим расчетам), и как Ткач, создающий (ткущий) ту же вселенную. В первой своей ипостаси Демиург ассоциируется с Зевсом, а во второй — с Афиной Палладой.

Однако самое интересное — качества, которыми Платон наделяет человека. Человека Боги не только замышляют, исчисляют и складывают (собирают) по расчетам, но он и сам обладает способностью замышлять, исчислять, творить. Кстати, нарушением этих способностей Платон объясняет болезни, отсюда и способ борьбы с ними. «Первое целительное средство и самое важное — жить сообразно с божественным исчисляющим разумом «Логосом»«. Жить в соответствии с Логосом — это значит, по Платону, уяснять, как устроена вселенная, уяснять мудрость Афины, умозрительно постигать мир идей, т. е. заниматься философией и наукой.

Что же получилось? Вселенная, по Платону, устроена так, как Платон понял восточных жрецов, а Демиург напоминает самого Платона: он уясняет, творит мир, устанавливая порядок, исчисляя, созерцая Благо. Благо же по Платону — это мудрость, философия, бессмертие. Но почему Демиург у Платона предстает сначала в образе Зевса, а затем — Афины? Вероятно, потому, что это тоже соответствует идеалам Платона, приверженного, как и другие сыны Эллады, античной культурной традиции. Ее особенности состояли не только в том, что жизнь мыслилась как борьба (нового со старым, например, Зевса с Хроносом), как победа новых культурных форм над архаическими (например, Разума над страстями, науки и философии над народной мифологией), но и как взаимосвязь старых традиций с новыми. Хотя Зевс, в страхе потерять свою власть, проглотил свою первую супругу Метис («Размышление»), ее дочь Афина-Паллада, олицетворяющая собой ум, мудрость и культуру, вышла из головы Зевса и стала его любимой дочерью. Этот миф в символической форме выражает как победу разума над страхами и подозрениями, так и преемственность, связь культурных традиций, нового со старым. Однако эта связь у Платона распространяется значительно дальше, чем у многих других античных философов, вплоть до древней культуры Вавилона и Египта. «Общеизвестно, — пишет Н. Григорьева, — что жрецы Египта, обособленно живущие, занимались исследованием природы макро— и микрокосмов, были математиками, астрономами или, «изучая науки божественные, из них выводили науки человеческие». Приблизительно то же самое говорит Платон в разных диалогах и о занятиях философов. В «Тимее» не только жрец сближается с философом в области интеллекта, но и философ сближается со жрецом в сфере сакральной интуиции. Жрец служит богу как человек, и для человека жрец есть посредник между ним и богом; философ в понимании Платона (вспомним «Федра») — это человек, душа которого более всего видела и запомнила во время небесного путешествия; она уподобилась богу, созерцая истину вместе с богами, и поэтому «у него всегда по мере сил память обращалась на то, чем божественен бог». Таким образом, в мышлении Платона и тем самым в тексте диалога жрец Афины Нойт в некотором смысле почти отождествляется с философом. Философ в свою очередь тоже как бы является жрецом богини мудрости» [2, с. 11].

«Мастер и Маргарита»

Наблюдения показывают, что для многих читателей роман М. Булгакова явно распадается на две плохо стыкующиеся части: события, происходящие в Москве, и история про Пилата и Христа. Недоумение вызывает и сочувствие автора к Воланду и его свите: ведь, как никак, он Сатана или его ближайший высокий чин.

Литературовед И. Л. Галинская убедительно показывает, что Булгаков в основу своего романа положил представление о мире украинского философа Григория Сковороды [1, с. 77]. Она доказывает, что центральную для романа идею трех миров (космического, библейского и земного) Булгаков вычитал у Сковороды, а трактовку Пилата взял из книги Адольфа Мюллера «Понтий Пилат, пятый прокуратор Иудеи и судья Иисуса из Назарета». Мало того, прообразом Мастера, по убеждению Галинской, является сам Сковорода, а Маргариты — идеал вечной женственности (Софии), взятый у Сковороды или философа Владимира Соловьева. Дальше — больше: свита Воланда заимствована прямо из догматов еретиков, которые считали, что «бог света повелевает горными сферами, а князь тьмы — землей»; образ Коровьева-Фагота (прообразом его был рыцарь-еретик) взят из средневековой поэмы «Песня об альбигойском крестовом походе», из той же поэмы взята версия смерти Иуды; эпизод с книгой Мастера, не сгоревшей в огне («рукописи не горят»), извлечен Булгаковым из «Истории Альбигойцев», даже композиционно-стилистические повторы романа у Булгакова не свои, они заимствованы из поэзии трубадуров [1].

Возникает ряд вопросов. Что же тогда сделал сам Булгаков — художественно скомпоновал в роман все эти идеи, сведения и приемы? В чем тогда его гений? И кто, действительно, положительный герой романа — Христос, Пилат или Воланд? Как Сатана может быть героем? В какой реальности происходят события в романе «Мастер и Маргарита»: фантастической, мистической, сатирической? «В фантастическом романе Булгакова, — пишет Галинская, — все лица живут двойной жизнью, попеременно выступая то в фантастическом, то в реальном мире… в произведениях Гофмана всегда присутствует рациональное объяснение всех происходящих в них чудес, иррациональности. Вот и в «Мастере и Маргарите» находим авторское стремление объяснить фантастические события рационально» [1, с. 91–92]. Но почему, спрашивается, события, происходящие в квартире № 50, более фантастичны, чем Воскрешение Христа или его взаимоотношения с Пилатом?

Не означает ли все сказанное, что герои «Мастера и Маргариты» живут и не в обычной реальности, и не в необычной (фантастической или мистической), а в реальности художественной, которая в данном случае представляет собой реальность авторской личности? Может быть, и Христос, и Пилат, и Воланд, и Мастер, и Маргарита, и советские обыватели — это прежде всего реалии и переживания (живые персонажи и субъекты) личности самого Булгакова? Если это так, то дальше встает задача охарактеризовать соответствующую реальность личности М. Булгакова и через подобную «призму» понять судьбу героев его романа.

Конечно, М. Булгаков — гениальный художник-сатирик, но одновременно он широко образованный человек, искавший смысл жизни, истину, что отразилось в его жизненной философии. Но сначала о личностном фоне, на котором могла сформироваться жизненная философия М. Булгакова. Как он мог видеть, ощущать мир, смотреть на ход современной истории? НЭП, разрушение церквей, всесилье мелких и крупных администраторов, и все это на фоне личной трагедии — не понимают, не печатают, преследуют. Вероятно, для порядочного человека в такой ситуации жить было трудно, почти невозможно. Эпоха казалась угрожающей, безысходной. Невольно, действительно, вспоминались идеи Сковороды.

Как известно. Григорий Сковорода учил, что существуют три мира: Вселенная (макрокосм), человеческий (микрокосм) и библейский (символический), причем каждый соткан из добра и зла. Мир библейский связывает макрокосм с микрокосмом, в каждом мире существуют две «наруты» — видимая и невидимая. Соответственно, каждый человек имеет два тела и два сердца: вечное и тленное, духовное и земное. Если человек «внешний» (тленный) умирает, то человек «внутренний» — вечен. Цель жизни и спасения, считал Сковорода, в раскрытии «внутреннего» человека, что достигается «сродным трудом», а также праведной, аскетической жизнью. «Будь только малым доволен, — писал он, — не жажди ненужного и лишнего. Не за нужным, но за лишним за море плывут. От ненужного и лишнего всякая трудность, всякая погибель».

Сатана в трактовке Льюиса нехорош, однако у Булгакова Воланд выписан с явной симпатией, он воскресил книгу Мастера, помог Маргарите, взял их обоих из этого мира в мир эзотерически-космический. Правда, с такими благородными действиями как-то не вяжется поступок с Берлиозом. Но ведь Берлиоз не верил в Бога. Однако это не оправдание, мало ли кто в Бога не верит, что же, им всем головы отрезать? А его издевательство над слабыми обывателями (ну, грешны они, и что с того, кто не грешен), разве оно достойно ангела неба, даже падшего? Что же касается расположения Воланда к Мастеру и Маргарите, его объяснить нетрудно: талант и великая любовь часто покупаются именно ценою сговора с Сатаной, достаточно вспомнить «Дон Жуана» или «Доктора Фаустуса».

И, тем не менее, Воланд у Булгакова явно благороден, истинный герой. Однако, может быть, для Булгакова поступок Понтия Пилата отождествляется с тем, что произошло с окружающими Булгакова людьми? Действительно, предав Христа, люди оказались во власти Зла. Мир открывал дорогу Злу, с него начиналось падение человека, разрушение его души, начался долгий путь, в конце которого стояли и обыватели, и засилье мелких администраторов, и трагедия самого Булгакова. А Воланд со свитой? Они из другого мира, они ангелы, хотя и падшие. Такой ангел, вероятно думал Булгаков, в тысячу раз благороднее обывателя, кроме того, его поступки иррациональны, не нам судить об их значении. Кроме того, не исключено, что расположение Булгакова к Воланду, Мастеру и Маргарите и пренебрежение к судьбам обывателей есть особая форма изживания автором собственных проблем, а не только его концепция истории. Правда, в этом случае отношение Булгакова к обычным людям (не художникам, не гениям) выглядит не лучшим образом, но из песни слова не выкинешь.

Продумывая жизненную философию М. Булгакова, можно прийти к интересной гипотезе: М. Булгаков был эзотерической личностью. Что такое эзотерическая личность? Это человек, критически относящийся к основным ценностям культуры, в которой он живет (отрицающий эту культуру), верящий в существование иных (духовных, эзотерических) реальностей и, наконец, понимающий и реализующий свою жизнь как путь, ведущий в эти реальности. Действительно, М. Булгаков не принимал и высмеивал советскую действительность, верил в Бога (но и в Сатану), жил не простой, а эзотерической жизнью. Только путь его был необычен для эзотеризма: это был путь художника. М. Булгаков шел к духовному миру в своем творчестве, мир художественной реальности и был для него духовным миром.

Эзотерический же способ жизни имеет одну интересную особенность: здесь в конце пути, в идеале представления об эзотерическом, духовном мире смыкаются с переживаниями, видениями эзотерического мира. Другими словами, эзотерическая личность в буквальном смысле попадает в тот мир, который она представляла себе, куда она стремилась всеми силами своей души. Для художника попасть в мир своей мечты, своих переживаний еще проще: это совпадает с его творческой задачей, ее реализация предполагает погружение и вхождение в особые художественные реальности, где вымысел и фантазия выступают для художника как реальность и действительность самой жизни.

Попробуем с этой точки зрения взглянуть на героев романа «Мастер и Маргарита». В эзотерическом мире, как известно, вполне уживаются и обычные люди, и необычные существа. Например, выше мы отмечали, что в эзотерическом мире Рудольфа Штейнера на равных правах живут как обычные, духовные люди, так и их чувства и переживания (в виде особых стихий и существ духовного мира), и даже Христос с ангелами. В эзотерических мирах Даниила Андреева встречаются еще более экзотические существа: Сатана, имеющий три ужасных облика, «уицраоры» (демоны великодержавной государственности), Антихрист, Планетарный Логос, Соборные души народов, Лилит (мать Земля), служители ада (черти, гигантские ящеры «раруги»), живые прообразы великих произведений искусства (давно исчезнувшие храмы, города) и многое другое. В этом плане сосуществование в эзотерическом мире М. Булгакова советских обывателей, Боланда с его свитой, Мастера и Маргариты, Христа и Пилата не может вызывать удивления. Трактовка Сатаны тоже вполне эзотерическая. В эзотерическом мире Сатана — это не только Князь тьмы, но и Хозяин нашей планеты, которую оставил Бог (потому-то на земле столько страданий и зла, столько войн), часто Сатана выступает и как художественный гений, творящая сила, творящий дух. В последнем качестве Сатана нередко стоит за спиной художников и гениев, Воланд у Булгакова безусловно эзотеричен: если Бог оставил без присмотра этот угол мира (советскую страну), если в нем правят стихия и идиотизм маленького человека и темных масс, то почему бы здесь не развлечься дьяволу, не устроить шабаш ведьм и бал Сатаны? Впрочем, сей уголок мира так измельчал и прогнил, что даже сам дьявол в конце концов оставляет его на произвол судьбы. «Наш мир, которым для слишком многих исчерпывается реальность, — писал великий русский философ Н. Бердяев, — мне представляется производным. Он далек от Бога, Бог в центре. Все далекое от Бога провинциально. Жизнь делается плоской, маленькой, если нет Бога и высшего мира. В таком мире, лишенном измерения глубины, нет и настоящей трагедии, и это, вероятно, пленяет многих». Поэтому уже не удивляет, когда Бердяев оценивает «этот» мир значительно ниже, чем «тот». «В этом мире необходимости, разобщенности и порабощенности, — пишет он, — в этом падшем мире, не освободившемся от власти рока, царствует не Бог, а князь мира сего».

Художественный гений Булгакова рисует такую заброшенность советского бытия и быта, которую трудно себе представить; без Бога и Дьявола жизнь немыслима вообще, это не жизнь, а нечто невообразимое. Глубоко эзотеричны образы и судьба Мастера и Маргариты. Они не только претерпевают глубокую трансформацию духа и тела (это обязательное условие при переходе человека из мира обычного в мир эзотерический), но и достигают идеала эзотерической жизни — покоя. Здесь вполне можно согласиться с И. Галинской, которая указывает, что идею покоя («Он не заслужил света, он заслужил покой»), М. Булгаков также, вероятнее всего, взял у Григория Сковороды [1, с. 84]. Лирический герой Сковороды восклицает:

«Оставь, о дух мой,

вскоре все земные места!

Взойди, дух мой

на горы, где правда живет свята,

Где покой, тишина от вечных царствует лет,

Где блещет та страна, в коей неприступный свет».

Кстати идея покоя — это эзотерический идеал всей восточной эзотерической мысли, начиная с буддизма. Одна из главных версий нирваны — именно покой, небытие (другая версия — блаженство и покой).

А что собой представляет полет Маргариты на метле или великий бал у Сатаны в квартире № 50 (помимо поэтизации народных суеверий, мифов или художественного сатирического приема)? С эзотерической точки зрения — это проникновение, вторжение эзотерического мира в мир обычный.

Все сказанное не означает, что герои романа М. Булгакова живут только эзотерической жизнью или что Булгаков в форме литературного творчества реализовал эзотерическое учение, т. е. решал не художественные задачи, а эзотерические. Естественно, М. Булгаков был прежде всего художником. Именно как художник он выражал свою личность, свою жизненную философию, т. е. подчиняясь законам художественного жанра, ставя и решая художественные задачи. В этом смысле герои романа М. Булгакова и он сам живут двойной жизнью: видимой и невидимой, пребывают и в обычной реальности и в эзотерической.

Да и какую позицию мог занять в 30-е годы нашего столетия в нашей стране такой человек, как М. Булгаков? Во что он мог верить, на что опереться? И выход находится: М. Булгаков вместе со своими любимыми героями (Мастером и Маргаритой) уходит в мир, где совершается настоящая история — история Христа, Пилата и Воланда. Обычная история, говорит Н. Бердяев, должна закончиться и начаться метаистория; в конце романа обычная жизнь Мастера и Маргариты кончается, начинается их эзотерическая жизнь. Эзотерическая жизнь их творца М. Булгакова продолжалась в течение всего его творчества, от первых замыслов романа «Мастер и Маргарита» до самой смерти писателя, однако, как эзотерическая личность, М. Булгаков преодолевает в своем творчестве даже смерть.

Литература

1. Галинская И. Л. Загадки известных книг. М., 1986.

2. Григорьева Н. И. Парадоксы платоновского «Тимея»: диалог и гимн // Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981.

3. Платон. Государство. Собр. соч.: в 3-х т. Т. 3. 1968.

4. Платон. Федом // Платон. Собр. соч.: в 3-х т. Т. 2. 1984.

5. Фрагменты ранних греческих философов. М., 1984.