БОГ (религиозная доктрина)

БОГ (религиозная доктрина)

Если смерть есть ночь, если жизнь есть день —

Ах, умаял он, пестрый день, меня!..

И сгущается надо мною тень,

Ко сну клонится голова моя…

Обессиленный, отдаюсь ему…

Но все грезится сквозь немую тьму —

Где-то там, над ней ясный день блестит

И незримый хор о любви гремит…

Ф. Тютчев

1

Брахман, которого созерцал Рамакришна, не имеет никакого подобия — только чистое существование, единое как таковое, нечто как ничто. Как не похож его образ на образ христианского Бога в трех лицах — Отца, Сына и Святого Духа. Во все времена люди спрашивали, что есть Бог, и отвечали на этот вопрос по-разному. И тем не менее, несмотря на различие ответов, верующие не только понимали друг друга, но сходно переживали божественную реальность.

Для верующего человека Бог — не просто реальность, существующая наряду с другими, а нечто существующее безусловно, отождествляемое с самой жизнью, это то, что есть «на самом деле», а все прочее — или проявление Бога, или видимость, наваждение сатаны. Когда верующий не чувствует Бога, он считает, что в его жизни что-то неблагополучно. Митрополит Антоний Блюм с присущим ему юмором вспоминает в связи с этим одну историю:

«Около двенадцати лет назад, вскоре после моего рукоположения, я был послан перед Рождеством навестить одну старую пару. Там жила старуха, которая вскоре умерла в возрасте ста двух лет. Она подошла ко мне после первой литургии, которую я отслужил, и сказала: «Отец Антоний, я хотела бы посоветоваться с Вами относительно молитвы». Я ответил: «Я слушаю Вас, мадам такая-то». Она сказала: «Я уже много лет спрашиваю людей, которые имеют большой молитвенный опыт, и никто не посоветовал мне ничего разумного. Вот я и подумала, что Вы, вероятно, ничего еще не знаете, быть может, именно поэтому Вы случайно скажете что-нибудь правильное». Это было обнадеживающее начало. Я попросил объяснить, в чем ее вопрос. Старая леди сказала: «Вот уже четырнадцать лет я почти непрерывно тревожу Иисусову молитву и ни разу не почувствовала присутствия Бога». Тут и я сказал то, что подумал: «Если Вы говорите непрерывно, Вы не даете Богу возможности вставить словечко». Она сказала: «Что же мне делать?» Я посоветовал ей следующее: «Пойдите в свою комнату после завтрака, приберите там, поставьте свое кресло перед иконой, зажгите лампаду, сядьте, оглянитесь и посмотрите, где Вы живете. Уверен, что раз все четырнадцать лет Вы непрерывно молились, у Вас не было времени оглядеть свою комнату. Затем возьмите вязание и в течение пятнадцати минут сидите и просто вяжите перед лицом Господа. Но не произносите ни одного слова молитвы. Просто посидите и порадуйтесь покою и уюту Вашей комнаты».

Она не нашла этот совет достаточно благочестивым, но решила испробовать. Вскоре она пришла ко мне и сказала: «Вы знаете, выходит». Я спросил: «Что выходит?» — мне было любопытно, как подействовал мой регламент. Она рассказала: «Я поступила точно так, как Вы посоветовали. Утром встала, умылась, прибрала комнату, позавтракала, вернулась к себе, убедилась, что в комнате ничего нет, что могло бы меня раздражать, тогда села в кресло и подумала: «Как хорошо: у меня есть пятнадцать минут полного покоя, когда я могу, не стыдясь, ничего не делать». Потом я в первый раз за много лет огляделась и подумала: «Боже, в какой прелестной комнате я живу!» Я почувствовала такой покой… потому что в комнате было так тихо и мирно. Тикали часы, но их тиканье только подчеркивало тишину и покой. Потом я вспомнила, что должна вязать перед липом Бога, и начала вязать. И я все больше сознавала тишину. Спины задевали за ручки кресла, часы тикали, но ничто не раздражало, у меня не было причин для напряжения, и тогда я заметила, что тишина была не просто отсутствием звуков и шума, но она имела субстанцию. Эта тишина не была отсутствием чего-то, но была присутствием чего-то. Тишина имела объем, внутреннее богатство, и она начала завладевать мною. Наружная тишина пришла и соединилась с внутренним покоем и тишиной». Под конец она сказала нечто прекрасное, что впоследствии я прочел у французского писателя Жоржа Берианоса. Она сказала: «Внезапно я почувствовала, что тишина является присутствием. В сердце этой тишины был Он, кто есть полная тишина, полный мир, полное равновесие»«.

Конечно, в разных религиях Бог понимается по-разному, однако мы не очень ошибемся, если скажем, что для всякого верующего Бог всегда нечто разумное (мудрое), превосходящее, первородное. Бог — условие нашей разумности, осмысленности, это Творец (демиург) и, следовательно, Бог — источник нашего происхождения, рождения. Бог не только жизнь, но и ее закон, который безусловно подлежит исполнению, если мы хотим жить, а не жить мы не можем, как не можем существовать вне Бога. «Не думайте, — говорил Христос, — что Я пришел нарушить Закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из Закона, пока не исполнится все» (Евангелие от Матфея).

В христианском мироощущении Бог воспринимается как лицо, личность (ведь не случайно человек был сотворен «по образу и подобию»), а отношения между человеком и Богом мыслятся как понятные человеку. Это отношения любви, обожания, подчинения, руководства, законопослушания, понимания, уяснения и др. Вдумаемся в высказывания глубоко верующих людей: «Мы исповедуем Божественную природу Христа, — пишет Антоний Блюм, — Его державную власть над нами, то, что Он наш Господь и Бог, и это означает, что вся наша жизнь находится в Его воле и что мы предаемся Его воле и ничему другому». «Вначале было Ничто, — формулирует Девендранат догматы веры «Брахмосамадж», — существовал лишь Единый, Всевышний. Он создал всю вселенную… В служении Ему, в поклонении заключается наше спасение в этом и в другом мире. Служение состоит в том, чтобы его любить и делать то, что он любит». «Суть религии, — говорит Шри Ауробиндо, — это поиски и нахождение Бога, стремление к раскрытию Бесконечности, Абсолюта, Единства, Божества, заключающего в себе все эти атрибуты, но не как абстракции, а как Существа… В религии человек должен искренне переживать сокровенные отношения между ним и Богом, отношения единства и различия, отношения освященного познания, экстатической любви и восторга, полного отказа от себя и служения Ему». Жители, обосновавшиеся в Большой Мексиканской Долине (народ нагуа), создавшие в XV–XVI вв. оригинальную религию, называли своего Бога «Господин и Госпожа нашей плоти», «Господин и Госпожа дуальности», «наша мать, наш отец, старый Бог», «Даритель жизни».

Итак, для верующего Бог противостоит человеку не как нечто чуждое, нечеловеческое, а, напротив, вполне родственное, хотя и предельно мудрое, превосходящее, творящее. У Бога всегда проглядывает именно лицо (отца, сына, матери). Получается, что в сознании верующего Бог мыслится, переживается и ощущается одновременно и как начало трансцендентальное, космическое, демиургическое, и как сугубо живое, реальное, человеческое. Бог — это смысл человечности, предел ее. Поэтому Бога не просто обожествляют, склоняются перед Ним, растворяют себя в Нем, целуют следы Его ног (плиты в Его Доме), но и находят Бога в себе («Царство Божие внутри нас»), вступают с Ним в личные, интимные отношения, обращаются к Нему с мольбой и просьбой (молитвой).

2

Но лицо лицу рознь. Лицо христианского Бога — это нравственный образ, а сам Бог — нравственный идеал. В отличие от других религиозных доктрин христианское учение не только по сути дела эзотерическое, от сердца к сердцу, для избранных, предопределенных Богом, но и нравственно окрашенное. В христианстве верующий сразу поставлен к Богу в позицию человека, осуществляющего нравственный выбор. «Кто не со Мною, — говорит Христос, — тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает». «Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Евангелие от Матфея). Увидя Иисуса, идущего к нему, Иоанн говорит: «… вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Евангелие от Иоанна). «С чего следует начать, если мы хотим молиться?» — спрашивает Антоний Блюм, и отвечает:

«С уверенности в том, что мы грешники и нуждаемся в спасении; что мы отрезаны от Бога, но не в состоянии без Него жить; что все, что мы можем предложить Богу, это наше отчаянное стремление к Нему; мы жаждем стать такими, чтобы Бог нас принял, раскаивающихся, принял нас с милосердием и любовью, С самого начала наша молитва — это смиренное восхождение к Богу, с того момента, когда обращаемся к Богу, боясь приблизиться к Нему, зная, что преждевременная встреча с Ним до тех пор, когда Его милость осенит нас, и мы станем способны предстать перед Ним… будет судом над нами и осуждением. Все, на что мы способны, это обратиться к Нему с благоговением, со всей глубиной благоговения, с глубочайшей любовью, со всем страхом, на который способны, со всем вниманием и серьезностью, которая есть в нас, и просить Его сделать нас способными на встречу с Ним — не для суда, а для жизни вечной».

Фигура Христа — это фигура спасителя, но не только. Христос — судья, отец («ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими, и тогда воздаст каждому по делам его»). Но и это еще не все — Христос пострадал за человечество, за каждого из нас, из любви к людям он добровольно взял на себя их грехи и тем самым показал им пример бескорыстного, жертвенного отношения к ближнему. Не случайно поэтому вторая заповедь Христа гласит: «Возлюби ближнего своего как самого себя». Исследователь творчества Андрея Рублева Г. Вздорнов пишет о «Троице» следующее: «Так или иначе, здесь происходит диалог — мысленная, но мыслимая нами беседа двух ангелов: Отец обращается к Сыну и указывает ему на необходимость искупительной жертвы, а Сын отвечает согласием на волю Отца».

В христианском понимании любовь и жертва могут быть только взаимными, и подобно тому, как Христос жертвовал всем ради людей, люди должны жертвовать всем ради Бога. Поэтому первой наиважнейшей заповедью Христа является: — «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоей и всем разумением твоим». «Не думайте, — говорит Христос, — что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку — домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот не достоин Меня. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Евангелие от Матфея).

Итак, христианский Бог суть нравственный идеал, нравственный образ, и первый, кто указал на это, был сам Христос: «… Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный». Для Достоевского это тоже было очевидно: «Христос был вековечный, от века идеал, к которому стремится и по закону природы должен стремиться человек… Христос весь вошел в человечество, и человек стремится преобразиться в Я Христа, или в свой идеал».

3

Однако, повторяем, есть лицо и лицо. Лицо двуединого Бога народа нагуа — Ометеотла (или «Господина и Госпожи дуальности») — тоже вполне человечно, но далеко не нравственно в христианском понимании. В нагуанском тексте, получившем название «Флорентинский кодекс», мы читаем:

Господин наш, хозяин непосредственной близости.

2. Думает то, что хочет, решает и развлекается.

3. Как он хотел бы, так и захочет.

4. В центре своей ладони он нас держит и передвигает по своему желанию.

5. Мы движемся, кружимся, как шарики, без направления, он нас передвигает.

6. Мы — предмет его развлечения: он над нами смеется»

(цитируется по книге Мигеля Леои-Портилья «Философия нагуа»).

Из этого текста нетрудно заметить, что Ометеотл совсем не похож на Христа. Однако для нагуа он — Бог, ему приносят жертвы (кровью и «цветущими войнами») и совсем не из-за страха перед ним, а потому, что, создавая этот мир и людей, он пожертвовал своей жизнью. Нагуа считали, что их Бог Ометеотл является одновременно Солнцем, но в этом качестве он реализуется, только порождая четырех сыновей-Богов (Тлаклауке, Йайанке, Кецалкоатла и Омитеситла), олицетворяющих четыре стороны света (Восток, Запад, Юг и Север), четыре естественных элемента (землю, воздух, огонь и воду), четыре цвета (красный, черный, белый, голубой) и четыре основных цикла космического времени. Реализация жизни, существование мира и людей зависят от исхода междоусобной борьбы сыновей-Богов за власть. Когда побеждает какой-нибудь из них, начинается жизнь, устанавливается порядок. С возникновением новой междоусобицы мир и люди погибают. Новая победа, власть нового сына-Бога означают возникновение нового времени, новой жизни (нового Солнца) и новых людей («масегуалов»), И так уже было четыре раза; нагуа думали, что живут в пятой эпохе, при пятом Солнце. Рукопись нагуа, опубликованная Ф. Пасо-и-Тронкосо («Легенда о Солнцах…»), приводит подробности создания пятого Солнца:

«Когда наступила полночь, все боги расположились вокруг очага, который назывался тестекскалли. И огонь горел здесь четыре дня… Затем они заговорили и сказали Текусицтекатлу: «Ну, Текусицтекатл, бросайся в огонь!» Он хотел было сделать это, но, так как огонь был очень большой и разгорался еще сильнее, ему стало жарко, он испугался и не осмелился броситься в огонь, отступил назад… После того как он сделал четыре попытки, боги обратились к Нанагуатцину и сказали ему: «Ну, Нанагуатцин, попробуй ты!» И так как это ему сказали боги, он сделал усилие и, закрыв глаза, рванулся и кинулся в огонь и затрещал на огне подобно тому, что жарится. Текусицтекатл, увидев, что он бросился в огонь и горит, тоже рванулся и кинулся в костер… Когда оба бросились в огонь и сгорели, боги сели ожидать, с какой стороны выйдет Нанагуатцин. После долгого ожидания небо начало краснеть и всюду забрезжил рассвет».

«… а когда Солнце взошло, оно казалось очень красным и раскачивалось из стороны в сторону, и никто не мог на него смотреть, потому что оно ослепляло глаза, сверкало и щедро испускало свет, разливающийся во все стороны…».

«… вначале пятое Солнце не двигалось. Тогда боги сказали: «Как же будем жить? Солнце не двигается!» И чтобы придать ему силы, боги пожертвовали собой и предложили ему свою кровь. Наконец подул ветер и, двинувшись, Солнце продолжило свой путь».

Исследователь философии нагуа Мигель Леон-Портилья отмечает, что «образ Нанагуатцина, смело бросающегося в огонь, чтобы превратиться в Солнце, содержит уже с самого начала скрытые элементы будущего мистицизма ацтеков: Солнце и жизнь существуют благодаря жертве, лишь с помощью той же жертвы они смогут сохраниться». Ставшая навязчивой, мистической, эта идея (неустанно доставлять богам драгоценную красную «воду» жертвы — единственную пищу, способную сохранить жизнь Солнцу) сделала, как писал Касо, «ацтеков народом с миссией: избранным народом, считающим, что его миссия в том, чтобы в космической борьбе находиться на стороне Солнца, на стороне добра, содействовать его победе над злом, представлять всему человечеству благо победы сил света над мрачной властью ночи».

««Идея о том, что ацтек — это союзник богов, что он выполняет трансцендентальный долг, и что благодаря его деяниям обеспечивается возможность продолжения жизни мира», позволила ацтекскому народу выдержать все тяжести своего странствия и силой обосноваться на территории более богатых и культурных народов, навязать свою власть соседям, а также расширять свое господство до тех пор, пока ацтекские отряды не распространили власть Теночтитлана до берегов Атлантики и Тихого океана…». (М. Леон-Портилья).

Сравнивая мистическое учение ацтеков с христианским, мы видим, что и тут, и там фигурируют понятия жертвы, идеала, но в одном случае на них строится христианская любовь к людям, в другом — бесстрастный космический закон борьбы богов. Дистанция между религиями Христа и нагуа огромна: от бога, совпадающего с космосом, который по отношению к человеку и человечеству есть лишь неумолимая стихия, закон, до Бога, имеющего личные нравственные отношения с каждым отдельным человеком. Но и там, и тут Бог — это одновременно идеал жизни (суть жизни как таковой) и жертва, т. е. требование передачи своей жизни космическому, трансцендентальному, сверх— разумному началу. «После появления Христа как идеала человека во плоти, — размышляет Достоевский на следующий день после смерти своей первой жены, — стало ясно, как день, что высочайшее, последнее развитие личности именно и должно дойти до того (в самом конце развития, в самом пункте достижения цели), чтобы человек нашел, сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего Я — это как бы уничтожить это Я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье».

Кстати, и нагуа считали счастливыми тех людей, которые принесли свою жизнь в жертву (т. е. убитых на войне, пленников, погибших среди врагов, женщин, умерших при родах). Все они попадали прямо на небо в дом Солнца. «По прошествии четырех лет, — пишет Саагун, — они превращались в различных птиц с пышным расцвеченным оперением и высасывали нектар цветов как на небе, так и в этом мире».

4

Невольно хочется задать вопрос: почему новозаветный Бог пожертвовал собой ради людей, взял на себя их грехи? Зачем ему, всемогущему, всеведущему, всесущему, все это? Может быть, потому, что только в людях Бог приходит к самому себе? Или потому, что он там, на небе, тоже одинок? И другой вопрос, почему Бог наделил людей «свободой воли», возможностью идти своим путем. Разве это естественно? К. Льюис, автор «Писем Баламута», вкладывает в уста своего героя — беса Баламута — следующие слова недоумения:

«Не могу понять… Христос говорит, что Он любит людей, а Он их оставляет свободными. Как же вместить это?.. Я тебя люблю; но что же это значит? Это значит, что я хочу взять тебя в свои когти, тебя так держать, чтобы ты от меня никогда не удрал, тебя проглотить, из тебя сделать свою пищу, тебя переварить так, чтобы от тебя не осталось бы ничего вне меня. Вот что я, — говорит бес, — называю любовью. А Христос говорит — любит и отпускает на свободу… Он лелеет надежду, что ему удастся сделать эти отвратительные маленькие создания Своими СВОБОДНЫМИ приверженцами и служителями. Он вечно называет их «сыны», с упорным пристрастием унижая весь духовный мир своей неестественной любовью к двуногим. Не желая лишить их свободы, Он отказывается вести их к целям, которые Сам поставил перед ними. Он хочет, чтобы они «шли сами»«,

Впрочем, поступок Христа не был бы понятен и ветхозаветному Богу, который за грехи покарал все человечество, вместе с сыновьями и дочерями ангелов, исключая лишь семью Ноя. А Христос, видя не хуже Его, «что велико развращение человека на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время» (Бытие), тем не менее принимает на себя грех мира и жертвует собой. Это совершенно новый взгляд на мир, людей, жизнь; новая идея. Исходящая из космического закона жертва нагуа есть главным образом условие жизни как таковой, способ поддержания мироздания, равноправный обмен: нагуа приносят жертвы кровью Солнцу, поддерживая, питая его жизнь, а Солнце в обмен поддерживает их жизнь, отдавая людям свою жизнь (жертва богов, сыновей Ометеотла). Ни люди, ни боги друг без друга существовать не могут, а жертва — это то, что их соединяет, что регулирует их взаимоотношения. Христианский же Бог всемогущ. Он демиург, создавший и людей, и природу, и весь космос, ему нет нужды жертвовать собой в обмен на собственную жизнь. Он действует и страдает, проникшись любовью, не зависит от человека, как Ометеотл, а любит его, сострадает ему. Любовь и сострадание — вот те тайные и явные пружины, которые движут весь механизм христианского общения человека с Богом и человека с человеком. «Вы слышали, — говорит Христос, — что сказано: люби ближнею твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? А если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный» (Евангелие от Матфея).

Но почему все же новозаветный Бог полюбил человека со всеми его слабостями, страстями и грехами? Не потому ли, что Бог есть нравственный идеал человека, идеал человеческой жизни? Идеал же, чтобы быть идеалом, утверждает и подтверждает себя в том, идеалом чего он является. Мать подтверждает себя в своем дитяти, мастер — в своем творении, Бог — в человеке, человек — в Боге. Кто же тогда демиург и создатель? Бог или человек? Верующий, естественно, ответит, что Бог, ученый-культуролог будет доказывать, что представление о Боге — порождение человека и той культуры, в которой он живет. Но независимо от ответа на вопрос, кто кого создал, неизменным остается признание нравственной связи между ними. Даже если Бог — идеальная конструкция, созданная человеком в определенной культуре, в этой конструкции, осознаваемой как реальность, человек определяет себя нравственным образом, соотносит себя со всем человечеством, с живой и неживой природой. И жертву в этом случае он приносит не одному Богу, но и другим людям, Культуре, т. е. тому живому целому, которое определяет его жизнь, задает для нее культурные рамки. Соответственно и Христос приносит жертву не отдельному человеку, а всему Человечеству, Культуре, Космосу и уже через них провозглашает любовь людей друг к другу, как необходимое и ценнейшее условие их совместной жизни на земле. При таком понимании Христос — не что иное, как всеобщий смысл и символ Человечности, инобытие культурности, жизненности человека. Справедливости ради нужно заметить, что для верующего, наоборот, человечность, культура и жизнь целиком заключены в Христе. Но разве так уж важно для понимания друг друга, для сочувствия, для совместной жизни, для поддержания Блага, Любви и Красоты — за какой конец взяться? Главное — вытянуть волшебную, сверкающую, животворную нить Жизни.

5

Если идеалом человека с христианской точки зрения является Христос, то кто тогда в этой системе сам человек? В Библии сказано, что человек создан Богом по его образу и подобию, но создан из «праха земного», в который Бог вдохнул жизнь — «вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою» (Бытие). Обладая вечной, божественной душой и земной, чувственной плотью, человек оказывается раздираем противоречиями: он стремится соединиться, слиться с Богом и одновременно идти своим путем, не совпадающим с тем, который был заповедан Богом («Кто не со Мною, — говорит Христос, — тот против Меня»), По сути, грех — это реализация возможности идти своим путем, которую предусмотрел Сам Бог, а дьявол и бесы — не просто «падшие ангелы», а духи, воспользовавшиеся предоставленной Им возможностью «быть не с Богом». В Ветхом Завете совершающие грех, нарушающие закон, безусловно, наказуемы, вплоть до уничтожения, в Новом — человек сам себе судья (во всяком случае, в земной жизни), он волен двигаться как к Богу, так и от него, он поставлен перед нравственным выбором между добром и злом, в нем борются две разные стихии — божественная и сатанинская, духовная и греховная, и человек сам должен предпочесть, найти в себе силы идти путем добра или зла. В своих автобиографических воспоминаниях св. Августин пишет: «… дне волн боролись во мне, ветхая и новая, плотская и духовная, и в этой борьбе раздиралась душа моя… Между чем я был один и тот же… По своей же воле дошел я до того, что делал то, чего не хотелось мне делать… У меня не было никаких извинений… Я одобрял одно, а следовал другому».

О том, сколь сильны греховные влечения, говорит и преподобный старец Серафим Саровский:

«И если бы со времени крещения мы не согрешали в течение жизни нашей, вовсе были бы не только праведными, но и совершенно святыми; но в том-то и дело, что козни врага бесчисленны, сила его крепка, немощь же наша велика; ибо сказано, что «и праведник седмижды на день падает», кольми же паче грешники, про которых сказано: «во тьме ходят и нозе поползновенные на грех имет»; также говорится: «и еще не един день жития человека на земли, никто же обрящается чист перед Богом от скверны земныя». Да и самыя наши дела, которыя считаются нами на правыя, таковы ли суть по суду Божиему? Это не всякому известно; ибо ин суд человеческий, а ин суд Божий…».

И тем не менее Бог допустил грехопадение человека, предоставил ему свободу воли. Спрашивается, зачем? В чем смысл этого? Мы уже знаем, что Христос — идеал жизни, отход же от идеала или просто несовпадение с ним — вещь довольно обычная, распространенная. Напротив, совпадение с идеалом или даже просто приближение к нему — феномен крайне редкий и не случайный, его осуществление в жизни человека требует от него всей его воли, всей жизни. Однако человек может отходить не только от идеала, но и от традиции, он может создавать новое, открывать, экспериментировать, его влечет жажда познания, желание новизны, обновления, возрождения. При этом он нередко (или как правило) нарушает сложившиеся человеческие отношения, невольно, сам того не желая, разрушает почву, на которой произрастает его жизнь и жизнь других людей. Важно, что все это человек делает сам, только сам он может осознавать, куда идет, чем чревато его новаторство и что. наконец, можно сделать для поддержания пошатнувшейся жизни (вернуться ли назад к традиции, ограничить ли себя, изменить что-то в своей жизни или кардинально ее пересмотреть).

И вероятно, мы не очень ошибемся, если предположим, что любой отход от христианского идеала и традиции вообще воспринимаются в христианском сознании как грех, как козни и искушения сатаны. Если Бог — идеал жизни, то сатана — «идеал» ее разрушения, гибели. Бог — идеал любви к людям, сострадания к ним, сатана же — «идеал» ненависти (противоречивости) и духовного порабощения.

К. Льюис пишет в «Письмах Баламута»:

«Падшие ангелы, как и падшие люди, очень практичны. Ими движут два побуждения. Первое — страх наказания, ибо, подобно тоталитарным государствам, они имеют свои лагеря пыток, и поэтому мой Ад имеет более глубокие Ады, свои «исправительные заведения». Второе побуждение — нечто вроде голода. Я предположил, что бесы якобы могут, в духовном смысле, есть друг друга и нас. Даже в людях мы видим стремление подчинить, переварить ближнего, сделать всю его умственную и эмоциональную жизнь лишь продолжением своей собственной — пусть ненавидит то, что ты сам ненавидишь, пусть обижается на то, на что ты сам обижаешься. И люди часто угождают своему эгоизму как сами, так и посредством других.

На земле это желание часто называется «любовью». В Аду же, предположил я, это считается голодом. Голод гам более волчий, но зато возможно и более полное удовлетворение. Там, я предполагаю, дух сильнее, вероятно, потому, что там нет тел, которые только. мешают делу. Бес, действительно, может навсегда вобрать в себя более слабого и непрестанно насыщать свое существо его попранной индивидуальностью. Именно для этого (по моей версии) бесам нужны человеческие души и души друг друга. Именно для этого Сатане нужны все его последователи, и все сыны Евы, и весь сонм небесный. Его мечта — день, когда все будет в нем, и всякий, способный сказать о себе «Я», сможет сделать это только через него…».

В одном из писем старый, преуспевший в искусительстве и мерзостях бес Баламут разъясняет молодому неопытному бесу Гнусику, чем же, с его точки зрения, различаются христианское и сатанинское отношение к человеку:

«… Для нас человек — преимущественно пища. Наша цель порабощение его воли, нам надо увеличить площадь нашего эгоизма за его счет. Враг же требует от него совершенно иного. Нужно твердо усвоить, что все разговоры о Его любви к людям и о том, что служение Ему — подлинная свобода, не просто пропаганда (как нам хотелось бы думать), а ужасающая правда. Он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО вздумал наполнить Вселенную множеством отвратительных маленьких подобий Самого Себя. Ему нравится, чтобы она кишела существами, чья жизнь в миниатюре подобна Его собственной не потому, что Он подчинил их, а потому, что их воля свободно сопрягается с Его волей. Нам нужно стадо, которое станет нам пищей. Он хочет служителей, которые станут Ему сыновьями. Мы хотим поглотить, Он — отдавать. Мы пусты и хотим насытиться; Он — полнота, неистощимый источник. Цель нашей войны — мир, состоящий из людей, захваченных нашим отцом преисподней. Враг жаждет, чтобы все люди соединились с Ним, и при этом каждый составил бы неповторимую частицу».

Итак, свобода воли и грех — естественные аспекты человеческого поведения, человек то приближается к идеалу и традиции, то отходит от них. С христианской точки зрения, для человека естественно как впадать в грех, так и, осознав свою греховность и раскаявшись, возвращаться к Богу. По этому поводу Баламут с раздражением говорит Гнусику:

«Он (Христос) вульгарен, Гнусик! У него буржуазная душа. Он заполнил весь мир, весь Свой мир Своими же радостями. Люди целый день занимаются тем, что отнюдь не вызывает у Него возражений: купаются, спят, едят, пьют, любят друг друга, играют, молятся, работают. Все это надо ИСКАЗИТЬ, чтобы оно пошло на пользу нам. Наша борьба протекает в крайне невыгодных условиях. Ничто естественное само по себе не работает на нас».

Как ни странно, все это убеждает: христианский идеал жизни, действительно, не отрицает человеческой радости, влечений, желаний, любви, жажды познания и обновления. Он лишь не признает уклонения от человечности, ставит преграду нежизненности, отрицает такую свободу, которая вольно или невольно размывает фундамент жизни на земле. А поскольку и гибель, и спасение, по христианским представлениям, находятся в руках самого человека, его нравственный долг — идти к Богу, а не от Бога.

6

Для нагуа и древнего иудейского народа смысл жизни обрисовывался вполне отчетливо: жизнь каждого отдельного человека, как и народа в целом, была направлена на исполнение закона, на поддержание порядка мироздания. Жертва и закон противостоят хаосу (смерти), поддерживая космос (жизнь). Переведя всю витальную проблематику в план нравственных отношений, Христос способствовал формированию иных представлений о смысле жизни. Смысл христианской религиозной жизни только в одном — в воссоединении человека с Богом.

«Но никто, — говорит Серафим Саровский, — вам не сказал о том справедливо. Ибо пост, молитва, бдение и вся кие другие дела христианские, сколько ни хороши сами по себе, однако, не в делании лишь только их состоит цель нашей жизни христианской, хотя они и служат средствами для достижения ея. Истинная цель жизни нашей христианской — есть стяжение Святаго Духа Божияго. Пост же, бдение, молитва, милостыня и всякое Христа ради делаемое добро — суть средства для стяжения Святаго Духа Божияго. Заметьте, что лишь только ради Христа делаемое дело приносит нам плоды Духа Святаго, все же не ради Христа делаемое, хотя и доброе, мзды в жизни будущего века нам не предоставляет, да и в здешней жизни благодати Божией тоже не дает. Вот почему Господь наш Иисус Христос сказал: «Всяк, иже не собирает со Мной, гот расточает…»«.

«Человек, — утверждает Шри Ауробиндо Гхош, — должен перестроить все части своего существа для того, чтобы подняться к Божеству и сделать возможным нисхождение Божества в человека».

Но в чем тогда смысл земного существования? На первый взгляд, перед вечностью загробного бытия бытие земное кажется кратким мгновением; по сравнению с ценностью божественной жизни земная жизнь ценности почти не имеет. «Множество людей, раздумывает бес, — умирает в детстве, из выживших многие умирают в молодости. Очевидно, для Него (Христа) рождение человека важно прежде всего как квалификация для смерти, а смерть важна как вход в иную жизнь». Впрочем, эти мысли возникают не только в голове беса, они повсеместно распространены среди людей. Философы и поэты нагуа писали:

Это сказал Точигуитцин,

Это сказал Койоличиуки, что:

Мы приходим только спать,

Приходим только грезить,

Нет, неправда, неправда, что на землю мы

Приходим жить…

Неужели правда, что мы живем на земле?

На земле мы не навсегда: лишь на время.

Даже яшма дробится,

Даже золото разрушается,

Даже перья кетцала рвутся,

На земле мы не навсегда: лишь на время.

Действительно, здесь, на земле, нет места для добра.

Действительно, надо идти в другое место:

Там находится счастье.

Или лишь напрасно мы приходим на землю?

Действительно, не здесь находится место для жизни.

В действительности там находится место для жизни.

Я ошибусь, если скажу: может быть, все

Прекращается на этой земле,

И здесь кончаются наши жизни.

Нет, наоборот, Господин Вселенной,

Там, с теми, кто населяет твой дом,

Я спою песни в глубине неба.

Мое сердце устремляется вверх,

Туда направляю свои взгляд,

Вместе с гобой и рядом с гобой,

Даритель жизни.

Если Бог — идеал жизни, то воссоединение с ним означает лишь стремление к идеальному бытию на земле, к исполнению второй заповеди Христа — «возлюби ближнего, как самого себя». «Само посвящение Богу, — утверждает Шри Ауробиндо, — есть посвящение всего существа сверхразумному Свету, Воле, Силе, Любви (без всяких компромиссов), которые являются лучшими методами практического разума обычной жизни на земле».

«Господь, — замечает Серафим Саровский, — ищет сердца, преисполненного любовью к Богу и ближнему; вот престол, на котором Он любит восседать и являться в полноте Своей преднебесной Славы… Не укоряет Господь за пользование благами земными, ибо и Сам говорит, что по положению нашему в жизни земной «мы всех сил требуем»; т. е. всего, что пашу человеческую жизнь на земле успокаивает, украшает и делает удобным и более легким путь наш к отечеству небесному. Вот на это именно Апостол Павел сказал, что, по его мнению, нет ничего лучше на свете, как «благочестие с довольством»; об этом-то молится и Церковь Святая, чтобы то даровано было нам Господом Богом, и, хотя прискорбия и несчастия и разные нужды и неразлучны с нашей жизнью на земле, однако же Господь Бог не хотел и не хочет, чтобы мы в скорбях и напастях были, почему и заповедует нам через Апостолов, чтобы мы друг друга тяготы носили и тем исполнили закон Его Христов. И Сам лично дает нам заповедь, чтобы мы любили друг друга и, этою любовью взаимно соутешаясь, облегчали себе прискорбный и тесный путь шествия нашего посреди скорбей земных к отечеству нашему небесному. Для чего же Он и с небес к нам сошел, как не для того, чтобы нашу нищету восприняв на Себя, обогатить нас богатством благости своей и щедрот неизреченных? Пришел не для того, чтобы послужили Ему, по да послужить Сам другим и дагп душу Свою во избавление многих».

Когда молодой Вивекананда умолял Рамакришну указать ему короткую и прямую дорогу к Богу, Рамакришна укорил его: «Стыдись! Я думал, что ты будешь огромным банианом, который может укрыть тысячи страждущих душ… А вместо того ты ищешь собственного блага, ты эгоист… Радуйся Господу, во всех его формах. Переведи самое высокое Познание в самое высокое Служение людям». В другой раз Рамакришна объяснял ученикам: «Вы ищете Бога? Ну, так ищите его в человеке!»… «Когда вы работаете, пусть одна рука держит работу, а другой касайтесь ног Господа! Когда ваша работа будет закончена, возьмите эти ноги обеими руками и положите на ваше сердце!.. Что бы вы выиграли, отказавшись от мира!»

Впрочем, было бы странным и неверным отрицать и трансцендентальный смысл воссоединения человека с Богом, стремление религиозного человека погрузиться в Божественный мир, в иную реальность, в мир идеальных отношений, счастья и любви. Важно другое: как это устремление влияет на его земную жизнь, увеличивает ли Благо и Любовь (естественно, не вообще, а для людей) или же нет.

7

Не жаждать? Умереть, уснуть. — Уснуть!

И видеть сны, быть может?

Вот в чем трудность,

Какие сны приснятся в смертном сне,

Когда мы сбросим этот бренный шум, —

Вот что сбивает нас; вот где причина

Того, что бедствия так долговечны…

В. Шекспир

Размышления Гамлета глубоко пессимистичны, христианин, напротив, с радостью, не исключающей страха и трепета, ждет того часа, когда он воссоединится с Богом. «Радость в Боге есть мир и блаженство, превосходящие рассудок», — восклицает Шри Ауробиндо. Но что конкретно ждет человека за смертной чертой, сохранятся ли его облик, чувства, индивидуальность, личность? И что он увидит там? Первые христиане описывали мир, в котором находится Бог, так: «… Огромное пространство вне этого мира, сияющее сверхъярким светом; воздух там сверкал лучами солнца, сама земля цвела неувядаемыми цветами, была полна ароматов и прекрасноцветущих вечных растений, приносящих благословенные плоды… Тела людей были белее всякого снега и краснее всякой розы, и красное у них смешано с белым. Я просто не могу описать их красоту. Волосы у них были волнистые и блестящие, обрамлявшие их лица и плечи, как венок, сплетенный из нардового цвета и пестрых цветов, или как радуга в воздухе…» (Апокалипсис Петра). Из этого описания явствует, что мир иной, божественный, и есть идеальная жизнь, куда человек войдет преображенным и прекрасным, сохранив всю свою индивидуальность.

Серафима Саровского от первых христиан отделяют два тысячелетия, но и он при встрече с Богом экстатически переживает идеальный прекрасный мир. Вот отрывок из беседы преп. Серафима Саровского с его духовным учеником:

«Тогда он (Серафим Саровский) взял меня весьма крепко за плечо и сказал: «Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобой; что же Вы глаза опустили, что же не смотрите на меня?» Я отвечал: «Не могу смотреть, потому что из глаз Ваших молнии сыпятся. Лицо Ваше светлее солнца сделалось, и у меня глаза ломит от боли». — Оп отвечал: «Не устрашайтесь, Ваше Боголюбие, и Вы теперь также светлы стали» — и, преклонив ко мне голову свою, тихонько на ухо сказал мне: «Благодарите же Господа Бога за неизреченную к Вам милость Его! Вы видели, что я и не перекрестился, а только в сердце моем мысленно помолился Господу и сказал: «Господи, удостой его телесными глазами видеть то сошествие Духа Твоего Святого, которым ты удостаиваешь рабов Своих, когда благоволишь являться им во свете великолепной славы Твоей», — и вот Господь и исполнил мгновенно смиренную просьбу убогого Серафима…» «… Что же не смотрите мне в глаза? Смотрите просто и не убойтесь; Господь с нами!» — И когда я взглянул после этих слов в лицо Его, то на меня напал еще больший благоговейный ужас. Представьте себе в середине солнца, в самой блистательной яркости полуденных лучей его, лицо человека, разговаривающего с вами…

— Что же чувствуете Вы теперь? — спросил меня о. Серафим.

Я отвечал:

— Необыкновенно хорошо.

— Да как же хорошо-то? — спросил он. — Что же именно-то?

Я отвечал:

— Такая тишина и мир в душе моей, что никаким словом то выразить вам не могу.

— Эго, Ваше Боголюбие, тот мир, — сказал о. Серафим, — про который Господь сказал ученикам: «Мир Мой даю вам, не яко же мир дает, Аз даю вам…»

— Что же Вы еще чувствуете? — опять спросил меня батюшка.

Я отвечал:

— Необыкновенную сладость.

— Это та сладость, про которую говорится в Священном писании: «от тука дому твоего упиются и потоком сладости твоея папоиши я»; — вот эта-то теперешняя сладость преисполняет сердца наши и разливается неизреченным услаждением но всем членам нашим; от этой сладости как будто тает сердце наше, и мы оба исполнены такого блаженства, какое никаким языком выражено быть не может.

— Что же вы еще чувствуете? — спросил он меня.

Я сказал:

— Необыкновенную радость в сердце моем.

И он продолжал:

— Когда Дух Божий приходит к человеку и осеняет его полнотою Своего наития, тогда душа человека преисполняется неизреченной радостью, ибо Дух Божий радостворит все, к чему бы ни прикоснулся Он. — Это та самая радость, про которую Господь говорит в Евангелии своем: «Жена егда рожает, скорбь имать, яко приде год ея, егда же родит отроча, к тому не помнут скорби за радость, яко человек родился в миру…»

— Что же еще чувствуете Вы, Ваше Боголюбие?

Я отвечал:

— Теплоту необыкновенную.

И он сказал:

— Как теплоту? Да ведь в же у сидим, теперь зима, на дворе и под ногами снег, более вершка снегу, и сверху крупа надает, какая же может быть тут теплота?

— А такая, — отвечал я, — какая бывает в бане.

— А запах, — спросил он меня, — такой ли, как из бани?

— Нет, — отвечал я, — на земле нет ничего подобного этому благоуханию…

— … Заметьте то, Ваше Боголюбие: Вы сказали мне, что тепло кругом нас, как в бане; а посмотрите-ка, ведь ни на Вас, ни на мне снег не тает; стало быть, эта теплота не в воздухе, а в нас самих… И так точно и быть должно на самом деле; то есть, что благодать Божия должна в сердце пашем обитать, ибо Господь сказал: «Царствие Божие внутри вас есть», а под Царствием Божним разумел Он благодать Духа Святого. Вот оно-то теперь внутри нас и находится, и благодатью Святого Духа отвне осияевает и согревает нас…

— Не знаю, батюшка, — сказал я ему, — удостоит ли меня Господь Бог навсегда помнить — и так живо и явственно, как я теперь это чувствую.

И он сказал:

— А я мню, что Господь поможет Вам навсегда удержать это в памяти Вашей… тем более, что не для Вас одних дано уразуметь эго, а ДЛЯ ЦЕЛОГО МИРА, чтобы Вы сами, утвердившись в деле Божием, и другим могли быть полезны. Что же касается того, что я монах, а вы мирской человек, об этом думать нечего…».

Другие христианские мыслители иначе описывали встречу с Богом, облик человека после смерти, пейзажи и фауну божественного мира. Общее у них одно — и Бог, и божественный загробный мир идеальны. Раз Бог — идеал, встреча с Ним есть не что иное, как воплощение, осуществление идеала (идеальной жизни), и не так уж важно, какой конкретно облик примет его душа — телесный или бестелесный, образ человека или сияющего света. Размышляя обо всех этих предметах, Достоевский писал:

«Возлюбить человека, как самого себя, по заповеди Христовой — невозможно. Закон личности на Земле связывает. «Я» препятствует. Один Христос мог, но Христос был вековечный от века идеал, к которому стремится и по закону природы должен стремиться человек… закон «Я» сливается с законом гуманизма и в слитии оба, и «Я», и ВСЕ, взаимно уничтоженные друг для друга, в то же самое время достигают и высшей цели своего индивидуального развития каждый особо. Это-то и есть рай Христов… Говорят, человек разрушается и умирает весь. Мы уже потому знаем, что не весь, что человек как физически рождающий сына передает ему часть своей личности, то есть входит частию своей прежней, жившей на земле личности в будущее развитие человечества… Христос весь вошел в человечество, и человек стремится преобразиться в «Я» Христа, или в свой идеал… Итак, человек стремится на Земле к идеалу — противоположному его натуре. Когда человек не исполнил закона стремления к идеалу, то есть не приносил любовью в жертву своего «Я» людям или другому существу (я и Маша), он чувствует страдание и называет это состояние грехом. Итак, человек беспрерывно должен чувствовать страдание, которое уравновешивается райским наслаждением исполнения закона, то есть жертвой. Тут-то и равновесие земное. Иначе Земля была бы бессмысленна».