53. Гной

53. Гной

Раньше с ним никогда такого не было. Да и ни с одним из его знакомых такого не случалось тоже. Правда, по слухам, такое было с одним шапошным знакомым его дальнего знакомого, но то было слишком давно и, как водится, скорее всего, то было или тюлькой или откровенной поебенью.

А случилось следующее, м-да… Такая вот манда…

Вот плетешь словеса всякие, чтоб хоть ненамного оттянуть самый момент… Самый неприятный момент. Но надо. Раз начал, то рано или поздно один хуй придется…

Только… Ну, типа, предупреждение для самого нервно-возбудительного читателя. Ежели с воображением очень хорошо, если все, что написано в словах ты видишь, словно как наяву, и представляешь, как будто все это с тобой произошло, то, право слово, пропусти, в пизду, эту главу. Ну ее на хуй. Лучше будет… Честно-честно…

Итак…

Фух…

Ладно! Хорош тянуть. Начинаю.

Я предупредил? Да? Тогда – вперед, разнаилюбезнейший мой читатель. Вперед, без оглядки на… На… На хуй!..

Бля! Опять затягиваю. Все, пиздец! Я сказал: «Пиздец!» Значит, точно – Пиздец!

Я отстранился, абстрагировался, собрался с мыслями и всем прочим, что их заменить может, и вот, стучу по клаве, набивая в старого компа следующий текст:

Он был Седайко Стюмчеком. Он ширялся. Часто. Чуть ли не ежедневно. И долго. Лет десять он ширялся. Если не дольше. История о том умалчивает, а сам он хуй кому что расскажет.

И за те годы, что провел он в почти что непрерывном торчании произошла… Даже нет, не произошла… подкралась беда. Не помню, говорил ли я где-то, или не говорил. В общем так: посетила Седайко Стюмчека Самая Страшная Беда Наркомана. Есть что, есть где, есть с кем, есть когда… НО НЕКУДА, БЛЯ!!!

Совсем некуда.

И тут любой, мало-малецки знакомый с медициной скажет мне – пездишь! Не может быть, чтоб у человека вены кончились. Есть вены ВСЕГДА. Иначе как кровь будет по организму функции свои исполнять?

Да. Верно. Вены у Седайко Стюмчека остались. Но

1. Глубинные, в которые хуй попадешь без досконального знания анатомии. И

2. Тонкие, в которые хуй попадешь. И

3. Забитые, в которые если и попадешь, то задув схлопочешь. И

4. До которых хуй дотянешься. А Седайко Стюмчек мазать себя никому не доверял. Ибо не однажды доверял он себя мазать… И все поебень какая-то выходила. Последний такой сеанс три часа в нем ковырялись. Четыре прихода словил он на одном баяне. А в итоге, все равно зашкурили ему.

Но трескаться-то надо как-то.

И вот, в один из сейшенов, когда вмазал Седайко Стюмчек двуху в свой разнаипоследнейший, вылезший случайно, веняк на кисти… Нормально вмазал… Но забит тот оказался… И раздулась кисть у Седайко Стюмчека… Как подушка она стала. Но больно не было. Так, один токо отек невзъебенный.

И взрыдал тогда Седайко Стюмчек:

– За что мне мучения такие, бля!..

И ответили ему друзья по сейшену винтовому:

– Так вон же у тебя веняков полно!

– Где? – Встрепенулся Седайко Стюмчек, как сокол пораненный.

– Да вон, на обратной стороне бицепса. Тебе их не видно.

Как вепрь дробью ужаленный, ринулся к зеркалу Седайко Стюмчек. И углядел там, где указано ему было, целую сеть синих веревок толстенных торчащих из-под кожи. И вельми сильно-мощно возрадовался Седайко Стюмчек открытию сему. А возрадовавшись и поторчав малёк, решил он в приобретенные вены инъекцию соорудить.

Но случилось тут полное биде. Запросто попал в веняк Седайко Стюмчек. И контроль он запросто взял. А вмазать не смог. Ибо как только перетягу он отпустил – съехал веняк вместе с мышцой. И пыздэсь. Натуральный галимый пыздэсь… Контроль струями брызжет, а толку – хуй!

И так три раза.

Наконец в конец надоело такое положение вещей Седайко Стюмчеку.

И втрескался он перетяги не отпуская.

Отпустил.

Ништя-я-як…

Прихо-о-од…

И вдруг…

Обломчик.

– Эй. Это что у тебя такое?

– Чо-о-о? Атста-ань… Да-а-ай прихадну-у-уцца…

– Не, ты глянь. В натуре. Что за хуйня у тебя?

– Да что ты гонишь? – Сердится Седайко Стюмчек. Смотрит он на место вмазки и ни хуя пропонятить не может. Мало того, что оно желтым стало, с фиолетовыми разводами, так еще и на нем пузырь вздулся. Со агромедную сливу величиной! Почему «агромедную»? – а по цвету. Синевато-рыжеватому.

– Ёбтыть! – Выдохнул Седайко Стюмчек.

Пропальпировав пузырь и не обнаружив ни в нем (ну откуда в жидкости взяться нервным окончаниям?), ни около него, отрицательных болезненных явлений, Седайко Стюмчек успокоился. Ну, пузырь и пузырь. Ну, вздулся, и хуй с ним. Не болит – вот что главное. А там и ебись оно все конем в голубых глазах.

За тот сейшен еще трижды шмыгался Седайко Стюмчек в места околопузырные. И всяк раз результат тем же был. Вмазка – и следом новенький свеженький пузырь.

И располагались пузыри эти ровным таким квадратом. Или крУгом. Это как посмотреть…

А потом… Потом…

Бля… Только бы собраться. Только бы это написать.

Ох, плохо мне.

Ох, тяжко мне…

Ох, как бы все это на себе не прочувствовать.

Чур, меня, чур!

Всё, милый мой читатель. Всё… Сейчас. Потерпи немного… И тебе достанется… Мало не будет. Уверяю…

Ты вот, сидишь тут в кресле, или на толчке, или в вагоне чего бы то ни было, и думаешь во, гондон, пишет такую чепуху-чернуху, что хуй прочитаешь. Если ты так думаешь – то сам гондон… Пардон, бля, кондом, на хуй. Ты подумал, как мне-то это было писать? А? Подумал? Нет, токо честно. Думал об этом до того как ты стал читать эти слова?

Да – молодец. А нет – так подумай сейчас. И устыдись.

Думаешь писать легко что ли? Уж всяко потруднее, чем читать… Силы, знаешь ли, уходят. Ведь для того, чтобы накропать нечто путное, не один десяток лет их копить приходится. Живешь, тут, копишь, творишь потом, и вдруг приходит такой… Момент… И сила есть, и знаешь что надо написать, а оно не ложится. Или ложится ну, совсем не так, как ты хочешь… Значит, так надо. Значит, ведет тебя так.

Вот как сейчас.

Так. Ладно. Собрался. Сконцентрировался. Вошел в динамическую медитацию. Пальцы бегают по клавиатуре ровно, размеренно, без перерывов…

Продолжаю.

Вернулся Седайко Стюмчек домой. Вернулся слегка кумарный, но пока что бодрый. Вернулся, умудрившись пузыри свои не растрясти, не порвать и не прорвать.

Разделся до торса и стал в шкафном зеркале рассматривать новоприобретенные свидетельства своей стремной деятельности. Как не хотел Седайко Стюмчек их не увидеть, никуда они не делись. Пузырились на прежних местах, как будто намертво вросли в кожу.

Потрогал их Седайко Стюмчек. Плотные, налитые. И тут ему в голову, или жопу, это как посмотреть, пришла мысля… Взял Седайко Стюмчек свежий баян, нацепил на него выборку и, смотря в зеркало, проколол у основания один из пузырей. Показалась капля матовой опалесцирующей жидкости. Но через несколько секунд вся жидкость переместилась в баян. Ее оказалось неожиданно много. Целых три с половиной куба. Седайко Стюмчек задумчиво покрутил более чем на половину наполненный баян в пальцах и…

Теперь следует сказать какая конкретно мысль посетила седайкостюмчековское сознание, где бы оно не локализовалось. А мысль такая: Если пузырь возник под действием винта, то есть некая вероятность, что в жидкости, что его наполняет, есть некая доля первитина.

…немедленно выпил.

Почему выпил? Да потому что стремно ему стало ставить такой странный раствор на вену. Мало ли, какая бактерия там могла обосноваться?

А желудка – она любую бактерию на аминокислоты разложит. Конечно, не любую, но ведь ежели эта «не любая» уже угнездилась в седайкостюмчековском организме, то один хуй поздно…

Жидкость на вкус…

Да не пробовал я её!!! Это мне Седайко Стюмчек потом рассказывал!

…оказалась солоновато-горьковатой. Или чисто солоноватой с примесью горчинки. Или совершенно соленой без намека на характерную горечь.

Да, мало ли какая она там была?! Главное ведь что? Что Седайко Стюмчек четко распознал в ней винтовой аромат. Даже если то глюка была, нам-то с вами это разве не по хую? Нам важен факт: Седайко Стюмчек методично проколол все четыре пузыря и захавал их содержимое.

После этого ему показалось, что первитина в его организме децел прибавилось. Или прибавилось, а не показалось. Или не прибавилось, а не показалось. Или не показалось, а прибавилось… Да, чего тут перетирать из очень пустого в совсем пустое? Как было для Седайко Стюмчека, так и было, и какая, на хуй, разница, как оно было на самом деле…

В общем, после употребления внутрипузырной жидкости, Седайко Стюмчек позаморачивался, и под утро следующего дня завалился отсыпаться, а, отоспавшись, осмотрел свою хэнду. И выяснилась несколько неприятная штуковина. Пока он спал, ворочаясь, ибо, как всем известно, сон наркомана краток и тревожен, пленки, покрывавшие те места, где были пузыри, сколупнулись и теперь полоскались на ветру наполовину присохшими, а на другую половину прилипшими полотнищами кожи.

Не шибко долго думая, Седайко Стюмчек отодрал прозрачные лоскутки и отправил их в рот в качестве прелюдии к первому завтраку.

Потом, ставя чайник, Седайко Стюмчек вспомнил что он сделал, и тут же оправдал себя старым добрым успокоительным средством: в этой коже наверняка содержались следовые количества первитина. А раз так – то усё намано. Гомеопатия, на хуй!

Время шло. Седайко Стюмчек потарчивал. А те места, где обретались пузыри, сперва почернели, а потом стали твердыми. Образовались какие-то круглые крышечки, под которыми, если чуток надавить, что-то булькало и переливалось. И в один знаменательный день, после очередного пальпирования между относительно здоровой, красно-розовой кожей и черной корочкой крышечки образовалась щель. Откуда не медля ни мгновения, в изрядном количестве потек серовато-зеленый гной. Седайко Стюмчек смотрел на путешествие первой капли вдоль по руке и, когда гнойная полоска достигла конца среднего пальца, уже не мешкая, слизнул форейторскую каплю. А там та же участь постигла и распределившийся по линии течения гной.

И Седайко Стюмчека немедля вставило. Да и как могло быть иначе? Ведь в гное же был первитин!

Жалея, что как вампир, он не может присосаться к своим ранам, Седайко Стюмчек с тех пор по несколько раз в день выдавливал гноище из-под корочек-крышечек и, не давая пролиться ни единой капле, употреблял это все вовнутрь.

Через несколько дней линия соединения корост и кожи расширилась. Оттуда показалась странная желтая плоть. Подкожный жир. Гной, выделяемый четырьмя ранами Седайко Стюмчека, стал теперь желтовато-коричневым. Иногда в нем стали появляться волоконца крови.

Жир постепенно выгнивал. Крышечки обретали все большую свободу и теперь болтались на каких-то тяжах, а гной, свободно вытекавший из ран, застывал на их краях темной массой, которую Седайко Стюмчек теперь отковыривал и поедал по утрам.

Через месяц пробочки одна за другой отвалились, обнажив, наконец, подкожные внутренности седейкостюмчековской руки. И они оказались потрясающе интересны. Выяснилось, путем длительных разглядываний, как с помощью одиночного зеркала, так и системы зеркал, что от каждой дыры в руке отходят от трех до шести каналов, наполненных гноем. Сиречь останки бывших на том месте вен. Сами веняки-то выгнили, а дырьё от них осталось.

Теперь Седайко Стюмчек навострился с помощью соломинки отсасывать из них гной и кушать его. Но теперь он питался ферментированными бактериями частями своего организма не ради торча, хотя и этот аспект потребления гноя имел высокостепенную значимость, а из-за того, что тем самым Седайко Стюмчек, как он считал, иммунизировал свой организм.

Раны даже приобрели свои имена. «Марсианин» – звалась та, у которой было три ответвления, «квадрат» – с четырьмя каналами, с пятью – «социалистическая», и, соответственно, «жидовская» – та, от которой отходили шесть венозных останков.

Но постепенно они подживали… Сказывалась-таки иммунизация. Иль то был естественный процесс зарастания. Но всяко, гноя с каждой неделей становилось все меньше и меньше. А когда через четыре месяца все раны зажили окончательно, оставив после себя беспонтовые розовые кругляки, похожие на пулевые ранения, Седайко Стюмчек решился на радикальный шаг…

Вот такой…

Так. Бля. Фу! Теперь даже с меня хватит! Не могу больше… Не могу…

Но надо… Надо…

Чтобы честно все дописать – пойду на компромисс с собой: к ебеням описания, детали, хронологию.

Только стриптиз фактов:

Осталось лишь дать несколько завершающих штрихов этой истории.

Теперь, когда бы вы не поглядели на Седайко Стюмчека, у него всегда будет две-три-четыре свежие гнойные раны…

К нынешнему моменту он понял, что первитин откладывается не только в гнилых жировых тканях, но и в прыщах, ногтях, перхоти и волосах… Но волосы он не ест.

А те корочки-крышечки, которые отваливаются на втором месяце гниения он не съедает. Нет.

Он их хранит на черный день.

И носит на шее в виде бус или ожерелья…

И всем говорит, что это куски натуральной замши из человеческой кожи.

И ведь не врет, что самое прикольное!..