К. МАРКС УМОПОМЕШАТЕЛЬСТВО ПРУССКОГО КОРОЛЯ

К. МАРКС

УМОПОМЕШАТЕЛЬСТВО ПРУССКОГО КОРОЛЯ

Берлин, 12 октября 1858 г.

Сегодня король покинул Берлин и отправился en route [в путешествие. Ред.] в Тироль и Италию. Среди молчаливой толпы, присутствовавшей на Потсдамском вокзале во время его отъезда, было немало лиц, которые в 1840 г. были свидетелями его коронации, а затем слышали его первую публичную хвастливую речь, когда он торжественно клялся, что никогда не позволит, чтобы «какой-нибудь галльский клочок бумаги встал между ним и его народом» [См. настоящий том, стр. 630. Ред.]. Этот же человек имел несчастье впоследствии не только присягнуть на верность «галльскому клочку бумаги» — какое романтическое название для писаной хартии пли конституции! — но и стать восприемником прусской конституции и даже в известном смысле потерять престол в силу того же самого зловредного «клочка бумаги». Читатель, вероятно, заметит разницу между рескриптом короля принцу Прусскому и рескриптом принца министерству. В своем рескрипте король говорит:

«Так как я все еще не в состоянии лично руководить государственными делами, то я прошу Ваше королевское высочество, мой любезный брат, принять на себя временно и т. д. отправление королевских полномочий в качестве регента от моего имени, согласно Вашему разумению и Вашей совести, и быть в ответе только перед богом».

В своем контррескрипте принц говорит:

«В соответствии с этой просьбой короля и на основании статьи 56 конституции, я, в качестве ближайшего престолонаследника по мужской линии, сим возлагаю на себя регентство над страной и, согласно статье 56 конституции, созываю обе палаты ландтага королевства».

Таким образом, король в своем рескрипте действует как свободное лицо и по своей собственной свободной воле временно слагает с себя власть. Принц же одновременно ссылается и на «просьбу короля» и на «статью 56 конституции», которая предполагает, что король является душевнобольным или находится в плену и вследствие этого не может сам учредить регентство. Далее, в своем рескрипте король призывает регента выполнять свои полномочия и «быть в ответе только перед богом», между тем как принц своей ссылкой на конституцию возлагает всю ответственность на существующее министерство. Согласно приведенной регентом статье, «ближайший престолонаследник» обязан немедленно созвать палаты, которые на объединенном заседании должны решить вопрос о «необходимости регентства». Чтобы лишить ландтаг этого права, подчеркивается добровольный отказ короля от власти; однако, чтобы избежать зависимости от королевской прихоти, сделана ссылка на конституцию. Таким образом, в притязаниях регента есть слабое место, поскольку он исходит из двух источников права, взаимно исключающих друг друга. 58-я статья конституции гласит, что

«с момента его» (регента) «присяги конституции» (перед объединенным ландтагом) «существующее министерство остается ответственным за все правительственные акты».

Как же сочетать это с «ответственностью только перед богом»? Признание королевского рескрипта есть только предлог, ибо при этом созывается ландтаг, но и созыв ландтага тоже предлог, потому что вопрос о «необходимости» регентства не подлежит его решению. В силу обстоятельств принц Прусский, в 1850 г. отказавшийся присягнуть конституции, попал теперь в неловкое положение: ему приходится не только признать конституцию, но и прибегнуть к ее помощи. Не следует забывать, что с осени 1848 и до начала 1850 г. сторонники абсолютизма, в особенности в рядах армии, носились с планом, при случае даже открыто его высказывая, заменить нерешительного короля рассудительным принцем, в котором известная сила воли во всяком случае не подавлялась особой гибкостью ума и который, кроме того, благодаря своему поведению в мартовские дни, своему бегству в Англию, народной ненависти, направленной против него, и, наконец, благодаря своим подвигам во время баденской кампании[403] казался человеком, вполне способным возглавить сильное правительство в Пруссии, подобно Францу-Иосифу и сыну Гортензии [Наполеону III. Ред.] на южной и западной границах владений Гогенцоллернов. Принц действительно никогда не менял своих убеждений. Но обиды, которые ему, а еще более его жене, ученице Гёте, женщине высокой культуры, с честолюбивым и гордым характером приходилось переносить со стороны королевы и ее камарильи, не могли не породить у него до известной степени оппозиционных настроений. Болезнь короля не оставляла ему ничего иного, как передать бразды правления королеве, либо самому признать конституцию. Кроме того, теперь отпадает одна характерная для этого человека помеха, психологически связывавшая его в 1850 году. Тогда он был просто первым офицером прусской армии, которая присягает на верность только королю, а не конституции. Если бы в 1850 г. он принес присягу конституции, то связал бы этим армию, представителем которой он являлся. При настоящем же положении дела он может принести присягу; но если он пожелает, то, в силу простого акта отречения, он может дать своему сыну возможность упразднить конституцию с помощью армии. Самый пример царствования его брата в течение последних восьми лет служил достаточным доказательством — если требовалось еще какое-то доказательство, — что конституция связывает королевскую прерогативу только на бумаге, между тем как с финансовой точки зрения она является прямо-таки находкой. Вспомните хотя бы финансовые затруднения короля в период между 1842 и 1848 гг., тщетные попытки занять деньги через посредство Seehandlung[404], холодные отказы Ротшильдов ссудить ему несколько миллионов долларов, неутверждение мелких займов Соединенным ландтагом в 1847 г., полное истощение государственной казны — и затем, с другой стороны, сопоставьте с этим финансовые возможности, возникшие уже в 1850 г., в первом году конституции, когда три бюджета с дефицитом в 70000000 были покрыты палатами одновременно в мгновение ока. Действительно, только совершенный дурак отказался бы от такого великолепного механизма для чеканки денег! С точки зрения народа, прусская конституция только прибавила политическое влияние аристократии к традиционному господству бюрократий, в то время как королевская власть, наоборот, благодаря конституции получила возможность создать государственный долг и увеличить ежегодный бюджет более чем на 100 процентов.

Сама история этой конституции представляет собой одну из самых необычайных глав современной истории. Первый проект конституции был составлен 20 мая 1848 г. кабинетом Кампгаузена, который предложил его прусскому Национальному собранию. Деятельность последнего заключалась главным образом в переработке правительственного проекта. Собрание все еще было занято этим делом, когда оно было разогнано с помощью померанских штыков. 5 декабря 1848 г. король даровал свою собственную конституцию, которая, однако, — поскольку это было время, когда революционные настроения в стране еще не были изжиты, — должна была служить лишь временной отпиской. В целях ее пересмотра были созваны палаты, и их работа как раз совпала с эпохой бешеной реакции. Эти палаты очень напоминали знаменитую chambre introuvable[405] Людовика XVIII в прусском масштабе. Все же король колебался. «Клочок бумаги», хотя и был подслащен, пропитан духом верноподданничества и приукрашен средневековыми геральдическими фигурами, все-таки приходился королю не по вкусу. Король испробовал все средства, чтобы отбить у поборников конституции охоту заниматься ею, но последние твердо решили не смущаться никакими актами унижения, не пугаться никаких уступок, лишь бы добиться номинальной конституции с каким угодно содержанием, достигнуть своей цели, хотя бы ползая в грязи. Действительно, королевские послания, которые следовали одно за другим, подобно залпам взвода, отводили не резолюции ревизующих палат, — ибо последние держались, совсем пассивно, — а наоборот, предложения, которые периодически вносили собственные министры короля от его собственного имени. Сегодня они предлагали одну статью. Спустя два дня после принятия ее палатами в ней уже находили недостатки, и король объявлял о том, что ее надо изменить sine qua non [непременно. Ред.]. Наконец, утомленный этой игрой, король в своем послании от 7 января 1850 г. предпринял последний и решительный шаг, пытаясь заставить своих верноподданных отступиться в отчаянии от своих конституционных вожделений. В послании, специально составленном с этой целью, он предложил длинный ряд поправок, которые, как он думал, не будут в состоянии проглотить, по всей вероятности, даже эти палаты. Однако они проглотили их, даже не поморщившись. Таким образом, ничего не оставалось, как покончить со всей этой канителью и провозгласить конституцию. Королевская присяга имела привкус той же балаганщины, какая сопровождала рождение конституции. Король принял конституцию при условии, если он «найдет возможным править с се помощью»; и палаты приняли это двусмысленное заявление как присягу и полный расчет по обязательствам; народные массы отнеслись к этой сделке с полным равнодушием.

Такова история этой конституции. В другом письме я предполагаю дать вам краткий очерк ее содержания, ибо, по странному стечению обстоятельств, этот «бесплотный призрак» стал в настоящее время, по крайней мере официально, операционной базой для соперничающих политических партий, а этим партиям в Пруссии, как и повсюду, суждено начать всеобщее движение, которое в надлежащий момент должно выступить на сцену.

Написано К. Марксом 12 октября 1858 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5465, 27 октября 1858 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского