Глава 5. Интеллектуальные продукты и интеллектуальный рынок

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 5. Интеллектуальные продукты и интеллектуальный рынок

Как тоскливо мне в палевых тенях

Белых саванов бледных берез,

Видишь, тянутся души растений

Одолеть безнадежности грез,

Чтобы сини туманов и хмари

Дали путь тем, кто в жизни устали.

С.А. Кутолин. Осенний ритм. Сб. «Дождь сонетов».1986

Формирование социоэнтропических групп (СЭГ) как творческий способ выживания [59] предусматривает существование «интеллектуального продукта» и «интеллектуального рынка» того социокультурного развития общества, которым определяются состояние, динамика взаимоотношений членов общества не только в плане реализации имитационно-игровой модели по типу: товар – деньги – товар, но и в плане выживания СЭГ по типу: интеллектуальный продукт – товар – деньги – товар. Становится совершенно ясно, что социокультурное развитие общества, где имеет место гармоническое развитие и социальных, и культурных отношений взаимодействия членов общества, подразумевает далеко не чисто потребительское отношение к интеллекту. Иначе и быть не может. Картина как произведение искусства (Дюрер, Гейнсборо, Ренуар) не только товар, и даже не столько товар, сколько чистый интеллектуальный продукт, отражающий интеллект автора, т.е. его критичность и самостоятельность мышления в понимании не факта-объекта изображения, но осмысливания истины как прекрасного, овеществленного в картине. И если истина проявляется в прекрасном, то это, разумеется, не значит, что она не может появиться в одеждах, далеко не приличных для моралистов (Бодлер «Цветы зла», Лоренс «Любовник леди Чаттерлей»). Единство психологии, гносеологии и логики в этом случае, определяемое как интеллект, содержится в продукте интеллекта. Продукт интеллекта еще не товар. План изобретения телевизора — еще не продукт в форме товара, но это уже продукт рефлексии, т.е. мыследеятельности, и смысловых связей в решении проблемных ситуаций, т.е. парадигм.

Оборотная сторона медали в процессе создания товара в отличие от интеллектуального продукта обычно заключается в недостаточной интенсивности труда. Для интеллектуального продукта характерно практически отсутствие недостаточности интенсивности и умышленной вялости труда. Интеллектуальный продукт зачастую обладает недостатком практической «красивости», т.е. того, что критикует, например, ленинизм: «Не будьте поэтом, говоря о социализме! ... Например, нам ничего не стоит выпалить, что через 5–6 лет у нас будет полный социализм, полный коммунизм, полное равенство и уничтожение классов. Услышав такую болтовню, не стесняйтесь вопить и кричать: „Друг мой, Аркадий Николаевич, не говори бессмыслицы!“... Давая волю языку, я тоже могу ляпнуть, что в самом непродолжительном времени, даже меньше десяти лет, мы войдем в царство коммунизма. Не стесняйтесь и в этом случае, хватайте меня за фалды, из всей силы кричите: „О, друг мой Аркадий, об одном прошу, не говори так красиво“.» (Валентинов Н. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. М.: Современник, 1991. C. 275.) В ряде случаев такая «красивость» может являться и является политическим «товаром»: «Но вот наконец воцаряется косоглазый, картавый, лысый сифилитик Ленин, начинается та эпоха, о которой Горький незадолго до своей насильственной смерти брякнул: „Мы в стране, освященной гением Владимира Ильича Ленина, в стране, где неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина!“» (Бунин И. Окаянные дни. М.: Молодая гвардия, 1991. C. 277–278.)

Итак, интеллектуальный продукт еще не вещь, не товар, но уже овеществленная рефлексия, парадигма, самостоятельность и критичность мышления автора, т.е. его интеллигентность. Овеществляя себя в продукте своего мыслительного труда, интеллектуал ошибочно принимает продукт своей рефлексии за товар и желает обменять его на денежный эквивалент. По-видимому, здесь имеет место первая антиномия, заключающаяся в парадоксе между возможностями творчества и намерениями потребителя. Потребитель еще не готов купить продукт интеллекта, поскольку это еще не товар, отвечающий требованиям потребителя. Интеллектуал намерен продать свой интеллектуальный продукт, который пока не товар, но уже продукт рефлексии интеллекта. Поэтому спрос на интеллектуальный продукт на рынке товара может быть ничтожен, а в этом случае интеллектуальный рынок может быть перенасыщен предложениями продуктов рефлексии интеллекта. Это всенепременное и даже необходимое явление составляет вторую антиномию, заключающуюся в том, что интеллектуальный продукт опережает рынок вещного продукта, т.е. товара, и спрос на продукт интеллекта. Однако в силу рефлексивности мышления и триединства интеллекта (психология, гносеология, логика), приводящих к опережению синтеза интеллектуального продукта в имитационно-игровой модели: интеллектуальный продукт – товар – деньги, в силу такого естественного по своей природе опережения интеллект обречен в том смысле, что продукт интеллекта востребуется в качестве товара потребителем и превращается в деньги как экскремент интеллектуального труда, как отброс интеллектуального продукта в том и только том смысле, что рефлексия как мыследеятельность ко времени востребования интеллектуального продукта в качестве товара, за который платят деньги, занимается как раз уже другими проблемами, другой интеллектуальной продукцией, за которую деньги еще не платят или неизвестно, когда заплатят. Это составляет смысл третьей антиномии в проблемах организации «сбыта» интеллектуальных продуктов.

Интеллектуальная система как система, стремящаяся к идеалу, совершенству, т.е. воображаемому состоянию или качеству, и характеризуемая интеллигентностью, что значит критичностью и самостоятельностью мышления, переносит на продукт интеллекта свои научные качества, т.е. стремление к правде, этико-моральные функции, т.е. стремление к добру, свои эстетические функции, т.е. стремление к красоте. Отсюда творческое, героическое настроение, состояние расслабления или вдохновения, отсюда жертвенность, мудрость и цивилизованность интеллекта.

Все три указанные формы антиномий, составляющие проблему организации «сбыта» интеллектуальных продуктов, могут быть поняты в рамках единства антиномии [32] как их динамическое взаимодействие, где парадокс творчества интеллекта и потребителя (первая антиномия), опережение рефлексии в создании интеллектуального продукта, еще не являющегося товаром (вторая антиномия), и, наконец, появление на рынке товаров продукта интеллекта как товара, воспринимаемого по его стоимости и представляемого самим интеллектом уже как его экскремент (третья антиномия), есть не что иное, как взаимопроникающие сущности сбыта интеллектуального продукта. И только в этом смысле можно утверждать, что наука на рынке товарной продукции никому не нужна, потому что товарный рынок потребляет не продукты интеллекта, а экскременты науки как овеществленного интеллекта.

Для творца интеллекта созданный им продукт дорог как миф, т.е. форма освоения мира, обобщающая в продукте множественные конкретности интеллектуальной жизни вообще. А. Ф. Лосеву дорого стоило напечатание своих книг 20-х годов. Ведь он вынужден был молчать 23 года, работая в «стол», но преподавать не переставал (А. Ф. Лосев и культура ХХ века. М.: Наука, 1991).

Таким образом, мы убеждаемся, что продукт интеллектуального труда, не востребованный даже в течение длительного времени, не теряет своей ценности по существу. Опережая свое время, он остается «молодым».

Только в условиях обостренной конкурентной борьбы на товарно-денежном рынке, где оперируют крупной прибылью, или в условиях инфляции, когда необходимо надежно вложить деньги, появляется стремление оперативно потреблять интеллектуальный продукт, так как потребитель интуитивно понимает, что финансово-экономические отношения, характеризуемые мерой выживания [59], эффективно могут быть рассчитаны, т.е. с опережением, носителями интеллекта и создателями интеллектуального продукта.

Интеллектуальный продукт, как и товар, как бумажные и золотые деньги, не может быть создан из ничего. Скорее всего, золото и интеллектуальный продукт, а не бумажные деньги и товар, сравнимы между собой по равномощности. Почему? Да потому, что они не теряют ценности во времени своего оборота, являются приданым в значимости характеристики личности. Значимость такого приданого общеизвестна в истории Русского государства. Она, например, выражалась в борьбе интеллектуалов-нестяжателей типа Нила Сорского и сторонников Иосифа Волоцкого. Разве интеллектуальный продукт Георга Эберса, как египтолога, в форме его экскремента — романа «Уарда» не представляет собой товар в денежном выражении? Ведь это произведение переиздается на различных языках и пользуется спросом у поколений. А «Три мушкетера» А. Дюма! Список может быть продолжен. Такой эквивалент интеллектуального продукта в полном смысле есть золото.

Носитель интеллектуального продукта, а точнее его создатель, в силу своей рефлексивности имеет возможность воспользоваться механизмом сознания как функциональным безразмерным рефлексивным кодом, т.е. синрефлексией [60], с целью упрощения и, если хотите, приспособления интеллектуального продукта к задачам рынка товаров и особенностям поведения носителей денежных знаков. Здесь можно не без основания утверждать, что создание и построение различных банков и бирж интеллектуального труда имеет смысл лишь в том и постольку, поскольку экскременты интеллектуального труда — научные исследования могут найти кратчайший путь к потребителю как носителю дензнаков, понимающему целесообразность их вложения в интеллектуальный продукт, еще не являющийся товаром на рынке. Поскольку эта ситуация требует в том числе и условия необходимости и достаточности вхождения в смысл возможностей интеллектуального продукта самим потребителем, то становится ясно, что не только биржи и банки могут не собрать сколько-нибудь значительного числа потребителей, но и выставки-продажи интеллектуального продукта могут быть обречены на процедуру самоубеждения и самообольщения, в которой потребителю — носителю дензнаков просто нет места. Вот почему в стыковке этих разноименных полюсов, которые обладают тем странным свойством, что вовсе не всегда должны притягиваться, должно иметь место взаимно-однозначное влечение между интеллектом философии и философией интеллекта носителей интеллектуального продукта и потребителем этого продукта [51].

Действительно, зачастую, если не сами предприниматели, то, по крайней мере, их потомки, в конечном счете, становятся носителями и создателями интеллектуального продукта, если не в очередном поколении, то через поколение, несмотря на сложности быстро текущего времени. И не поэтому ли потомки елисеевых, морозовых и пр. предпринимателей даже после жесточайших форм экспроприаций, как явствует из газет и телевизионных сообщений, оказываются носителями и создателями интеллектуальных продуктов? Мысль о вечном возвращении — это высшая форма утверждения, как полагал Ф. Ницше, для которого идея сверхчеловека в лучшем смысле и понимании этого слова является путеводной интеллектуальной звездой. И в этом смысле идея сверхчеловека у В.С. Соловьева как действительного победителя смерти и «первенца из мертвых» содержит своего рода «примат» идеи интеллектуального продукта перед идеей овеществленного золота. Этот «примат» позволяет отличить человека от животного, по крайней мере, в соловьевском смысле простым путем: «Ежели, значит, я — пес и ты, значит, пес, так у пса со псом какой же будет разговор?» Поэтому возникает практический вопрос о связующих формах взаимодействия носителей интеллекта и носителей денежных знаков, не взирая на те формы собственности, которые порождаются общественной системой.

Здесь возникает законный вопрос, ЧТО, если не биржа, рынок или выставка, не способные привлечь интерес потребителя, ЧТО может быть первичным стимулом обращения взора потребителя на рынок интеллектуального труда? Это ЧТО может быть названо научно-консультационным бюро (НКБ), которое должно обладать набором действенных функций, сближающих автора интеллектуального продукта с его потребителем. Можно указать несколько основных функций работы такого НКБ:

1. НКБ обрабатывает научную, научно-техническую, технологическую, техно-экономическую информацию и создает компьютерные модели экспертных оценок в этих областях, формирует модель спроса–предложения, технологического использования новых видов сырья, формирования безотходных технологий, технологий инновационного использования материалов смежных отраслей промышленности.

2. НКБ рекомендует потребителю поле деятельности, обеспечивающее прибыль, оценивая вероятность краха.

3. НКБ формирует творческий подход к решению поставленных задач, а при необходимости формулирует саму творческую задачу.

4. НКБ решает проблемные ситуации, содержащие в том числе противоречивые и даже взаимоисключающие решения, рекомендуемые различными экспертами.

5. НКБ рационализирует рыночные отношения путем модельного анализа движения цен.

6. НКБ защищает заявками на изобретение материалы своих аналитических исследований.

Указанная система функциональных правил НКБ по существу представляет собой комбинированную сложную дедукцию, которая может быть превращена в поливариантный практический результат. Здесь ситуация, конечно, несколько сложнее той дедукции, которая была использована Архимедом во время осады Сиракуз, когда он нашел способ уничтожения римских кораблей. По опыту Архимед владел техническим правилом, согласно которому можно произвести некоторое нагревание предмета, направив на него металлическим зеркалом отражение солнечных лучей. Другое, гораздо более общее техническое правило говорит, что, повторяя трудовые акты, можно получить умноженное количество продукта или вообще их результатов. Третье правило утверждает, что, увеличивая нагревание деревянных предметов, можно достигнуть их возгорания. Связывая первое и третье правило посредством второго, Архимед заключил, что, направив отражения многих зеркал на один пункт деревянной стенки римского корабля, он его сожжет.

С помощью 150–200 зеркал дедукция была реализована и оказалась правильной. Создание интеллектуального продукта опирается на систему необходимых и достаточных правил, имеющих место в сложной дедукции, и правила 1–6 для НКБ являются примером сложной дедукции в создании интеллектуального продукта.

Перечень вопросов, которые являются содержанием работы НКБ, при желании может быть расширен или сужен. Но дело как раз в том, что из указанного перечня вытекает необходимость и достаточность работы выставок, бирж и банков как следствие анализа ситуации членами «мозгового треста» НКБ.

Тем не менее государственная система, хотим мы того или не хотим, оказывается тем точильным камнем, на котором затачивается лезвие интеллекта и, значит, интеллектуального продукта. Жить в государстве и быть свободным от государственной системы невозможно. Другое дело, что интеллект в отличие от вечного двигателя способен работать и в чрезвычайных условиях, не теряя присутствия духа и юмора. Вспомним создание, например, прекрасного романа Р. Штильмарка «Наследник из Калькутты», написанного автором в сталинском лагере при покровительстве «пахана». Увы, государственная система нашей Родины, и это следует честно признать, способна обюрокрачиваться независимо от характера общественного строя: «Между тем уже заметно обмеление рек, причина коего лежит в хищнической рубке деревьев вдоль их течения и в бессистемном сплаве леса. Но русские довольствуются пухлыми папками с оптимистическими отчетами и мало беспокоятся о постепенном оскудении важнейшего природного богатства страны. Их леса необъятны... в министерских департаментах. Разве этого недостаточно? Можно предвидеть, что настанет день, когда им придется топить печи ворохами бумаги, накопленными в недрах канцелярий. Это богатство, слава Богу, растет изо дня в день». А ведь приведенное высказывание сделано еще М.А. де Кюстином о николаевской России в 1839 г. Само по себе это пророчество, относящееся и к нашему времени, практически лишь свидетельствует о том, что интеллект, как и продукт его деятельности, в России является принципиально «свободным» в том смысле, что деятельность его в России всегда протекала и протекает в условиях лагерности, в условиях зоны. Это печальная реальность, и от нее некуда деться. Не поэтому ли столь свежо высказывание старца Силуана, подвизавшегося на Афоне в ХХ веке, сказавшего: «Держи ум свой в аду и не отчаивайся». А старец знал, что говорил. Ведь он был в свое время русским солдатом первой империалистической войны. Итак, интеллект угнетается государственной системой, и притом любой и постольку, поскольку такая система обюрокрачивается. И здесь уже применимы слова А. Жида, написанные им в книге «Возвращение из СССР», прямо к интеллектуальному труду, хотя, казалось бы, касаются классового подхода: «Нам говорят: диктатура пролетариата. Мы все больше и больше разубеждаемся в этом. Все больше и больше утверждается диктатура бюрократии над пролетариатом ... Ведь невозможно ни стереть, ни утаить прошлое, и из-за невежества, на которое обрекли народы СССР, они беззащитны и беспомощны перед эпидемией мистики, способной возникнуть в любое время». Чем большие сбои дает государственная машина в форме продукции бюрократов, тем сильнее тормозится сама суть возникновения интеллектуальной продукции, хотя интеллектуальная деятельность не прекращается и в лагерях ..., но эффект мистицизма, а не веры, пронизывает «ткань» интеллектуального продукта и деструктирует ее.

Кажущаяся мистической оболочка интеллектуального продукта, хотим мы этого или нет, содержит своего рода религиозные установки. В своей работе «Карл Маркс как религиозный тип» С.Н. Булгаков пытается раскрыть «религиозную природу современного социализма», анализируя интеллектуальный продукт – творчество К. Маркса: «Кто он? Что он представляет собой по своей религиозной природе? Какому Богу служил он своей жизнью? Какая любовь и какая ненависть зажигали душу этому человеку?» По мнению С.Н. Булгакова, интеллектуальный продукт Маркса, т.е. его метод, «на самом деле лишь манера изложения выводов в форме диалектических противоречий, манера письма „под Гегеля“... Особый „диалектический метод“ у Маркса есть, во всяком случае, чистое недоразумение ...». Ситуация здесь, конечно, более сложная, чем представляет ее С.Н. Булгаков. Принцип создания человеком интеллектуального продукта по существу, нам кажется, более серьезно выражен К. Марксом в его указании на природу личного и общественного, как оси, вокруг которой развивается, кристаллизуется интеллектуальный продукт: «Лишь когда действительный индивидуальный человек вберет в себя (in sich zurucknimmt) абстрактного государственного гражданина и как индивидуальный человек в своем индивидуальном положении, в своем индивидуальном труде, в своей эмпирической жизни станет родовым существом, лишь когда человек свои forces propres познал и организовал как силы общественные и потому уже не отделяет общественных сил от себя в виде политической силы, — лишь тогда совершится человеческая эмансипация». (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.1. С. 406.) Не является ли подобная установка той реальной бесконечностью, к которой, как к идеалу, стремится интеллект в процессе создания продукта своего труда и которая так же не реальна, как реален сам продукт интеллекта, в том числе и интеллектуальная эмансипация самого К. Маркса, столь конкретно выраженная в форме образа на серебряных рублях НЭПА 1924 г., когда рабочий предлагает крестьянину идти «туда не знаю куда...». Результат такой интеллектуальной эмансипации налицо — требование повышенной оплаты по мере снижения производительности труда.

СНГ как содружество нищих господ преднамеренно или непреднамеренно нарушает законы экономической географии ранее существовавшего сообщества под названием советский народ и уже только одним этим производит не реформу, но экономическую революцию.

Рынок научного труда в России всегда существовал, и не только при социализме, стремясь оценить этот труд по самой низкой, демпинговой цене, и прежде всего потому, что Россия никогда не заботилась о рынке такого труда. И в этом смысле слова, сказанные в прошлом веке профессором химии В. Марковниковым, как нельзя лучше раскрывают положение дела: «Та нация, которая не заботится о своих научных и интеллектуальных кадрах, — не может быть названа цивилизованной». Это очень грустно, но тем не менее нынешняя ситуация отвечает «правде» В. Марковникова.

Разъяснение смысла текущего момента экономической ситуации «свыше» трактуется как наступление «демократии и свободы».

Экономическая демократия и свобода, как известно, не отменяют законы экономического развития, но если последние не соблюдаются, то чистое зеркало демократии и свободы отражает кривое «мурло действительности», которому «неча пенять на зеркало, коли рожа крива».

Поэтому если низкоквалифицированный труд сантехника оценивается расценками, эквивалентными труду служащего, ученого — «бюджетника» за месяц его, по мнению сантехника, «попугайного труда», то служащему, ученому, т.е. «бюджетнику», следует утешаться. Утешаться, во-первых, тем, что, подучившись, ученый выполнит работу сантехника, а сантехник никогда не выполнит работу ученого, во-вторых, утешаться следует и тем, что бюджетная стоимость труда ученого в условиях демократии и свободы лежит далеко за пределами прожиточного минимума — и это есть продуманный демократией грабеж за предоставляемую ученому (бюджетнику) свободу зарабатывать деньги любыми иными путями, не вступающими в противоречие с законом. Такая ситуация есть результат нищеты экономики, порождающей нищету ученых в государстве, которое еще на заре своего существования устами своего лидера объявило: «Сведем государственных чиновников к простым исполнителям наших поручений, послушным, скромно оплачиваемым надсмотрщикам и будем оплачивать их труд ... не выше заработной платы рабочего» (Ленин В.И. Избр. произв. М.: СОЦЭГИЗ, 1931. Т. 4. С. 36).

Экономика и рынок научного труда включают триединство и антиномию проблемных ситуаций такого труда, аспектами которого являются эвристическая, прагматическая и политическая ситуация.

Эвристическая ситуация — это ситуация рефлексивного интеллектуального труда ученого над решением научно-технической проблемы, где проявляется его творческий энтузиазм.

Прагматическая ситуация проявляется в противоречии между результатом интеллектуального труда и спросом на него в конкретной рыночной ситуации. И здесь во избежание самообольщения ученого следует помнить, что рынок фактически использует не рефлексию интеллектуального труда ученого, а прагматический экскремент такого труда!

Политическая ситуация является тем дамокловым мечом, который рассекает и отсекает как само тело предыдущих ситуаций, так и связи между ними, порождая приступ новой воли и творческого энтузиазма ученого или уничтожая их. И здесь справедливы исследования, проведенные в США Н.П. Рашевским, П. А. Сорокиным в середине этого века.

Простейший пример сиюминутного законченного решения указанных ситуаций при продаже экскрементов научного труда интеллекта ученого — превращение его в конвертируемый элементарный капитал, цена которого подвергается биржевой оценке. В этом случае и акция, и ваучер, и облигация, и рубль не могут сравниться со стабильностью биржевой оценки овеществленного интеллектуального труда, потому что за такой оценкой стоит Западная цивилизация. И изменить такую ситуацию может только переоценка ситуации политической.

Государственная машина и государственное хозяйство в том виде, как они существуют в России, не могут служить эффективному использованию интеллекта и продукта его труда. Недостаточно одних слов о демократии для мобилизации интеллектуального корпуса, для производства не только интеллектуального продукта, но и превращения его в товар, если цена интеллекта ниже цены производителя товарной продукции. В этом случае естествен отток интеллектуальных сил в те места, где имеет место как раз обратная ситуация. Известно, что процесс взяточничества в Австро-Венгерской империи сразу пошел на убыль, когда чиновникам интеллектуальной сферы были резко повышены оклады.

И. Тэн, Э. Золя и П. Боборыкин указывали на важные, характерные черты развития истории и личности. Разумеется, национальность, территория и индивидуальные черты личности не могут не сказываться на качестве и количестве интеллектуального продукта. Другое дело, когда эти черты нивелируются, стушевываются в результате разлагающего действия обюрокраченной государственной машины и ее хозяйства. Было бы наивным полагать в связи со сказанным, что бакунизм или современное течение, аналогичное учению М.А. Бакунина, может дать исчерпывающий ответ на вопрос о том, как вести себя интеллектуалам, этим неприкаянным, этим наивным «детям лейтенанта Шмидта», чей интеллектуальный продукт, еще не вызрев как товар, уже обречен на презрение и остракизм со стороны государства, того государства, чьими «колесиками и винтиками» служили носители интеллекта, которые составляют и по сей день некую общность «советских людей», не смотря на превращение этой общности в содружество нищих господ — СНГ. Было бы наивным полагать, что анархо-синдикализм или его разновидности способны исправить дело. Не следует забывать, что сам М.А. Бакунин в оценке назначения Человека не шел далее чувствительных сентенций: «Назначение человека — не страдать, скрестя руки, на земле, чтобы заслужить легендарный рай. Его назначение, скорее, заключается в том, чтобы перенести небо, бога, которого он носит в себе, на нашу землю, возвысить практическую жизнь, поднять землю до неба — вот его высокая миссия». (Бакунин М.А. Собр. соч. и писем. М.: Изд-во Всесоюзн. об-ва политкаторжан, 1934. T. 1. C. 221–222.)

Настоящий анализ показывает, что проблема интеллектуальной системы вообще и создания интеллектуального продукта, в частности, есть проблема преемственная в том смысле, что в нашей стране просто заведено рассматривать интеллект как никчемную и бесполезную силу, относительно которой не должно быть даже ЗАКОНА об охране. Более того, сама проблема воспитания интеллектуальных кадров, например в высшей школе, превращается в начетничество и самообман. И как современно в этом плане звучат слова В.О. Ключевского, написанные более ста лет назад: «По школе всегда можно узнать, обладает ли общество установившимся взглядом на задачи образования. Нередко приходится слышать, будто школа должна учить тому, что пригодится в жизни. Где такое мнение получает господство, там, значит, взгляд на цели образования еще не установился. Ведь такое мнение подчиняет школу вкусам, господствующим в данную минуту, делает учащегося слугой или жертвой временных потребностей взрослого общества. Из учащейся молодежи приготовляется в школе живая, дрессированная сила, предназначенная для известного технического производства, в котором нуждается общество, или организованный инструмент, заменяющий механическую силу. Притом такое мнение лишает школу всякой устойчивости, делая ее игрушкой случайных общественных поветрий». (Ключевский В.О. Неопубликованные произведения. М.: Наука, 1983. C. 84). Можно заключить, что только интеллект и его продукт могут быть той самоорганизующейся системой, которая на рынке, но уже товара, может быть оценена и оценивается соразмерно своей значимости, но заведомо по самой высокой цене. Такое заключение было бы совершенно правильным, если бы не отягчающие обстоятельства «свободного мира», в котором, как и у Мартти Ларни в «Четвертом позвонке», интеллекту нужно пристраиваться в очередь за благотворительной похлебкой, чтобы пропитаться, а чтобы разбогатеть, — следует превратить интеллектуальный продукт на потребу «взыскательной публики» в товар-дудку для народных празднеств.

Приведенный анализ вскрывает только внешние и поверхностные задачи при решении проблемы организации «сбыта» интеллектуальных продуктов. Но уже из этого краткого анализа видны захватывающие черты здания, о существовании которого мы только догадывались в течение последних семидесяти с лишним лет.