МНОГОГРАННОСТЬ СЛОВА

МНОГОГРАННОСТЬ СЛОВА

Слова – зрительные или слуховые знаки, удивительно богатые различными свойствами. Назвать их знаками – значит сказать, что они отсылают к чему-то вовне себя и что это отсылание и составляет их значение. Слова могут отсылать к вещам, событиям, отношениям, качествам и количествам: слова "стул", "взрыв", "братство", "дружелюбие" и "пять" соответственно иллюстрируют каждую из названных категорий. Под микроскопами современной науки и философии различие между "вещами" и "событиями" улетучилось. Мы, однако, можем сохранить это разграничение с целью подчеркнуть различные аспекты объектов: либо их стабильность (как в случае со словом "стул"), либо быстроту изменения (как в случае со словом "взрыв").

В конечном счете каждое значение закрепляется общественным соглашением. Одной логикой нельзя объяснить, почему "стул" должно указывать на предмет мебели, поддерживающий человека в сидячем положении; единственным объяснением здесь может служить, что люди, говорящие на данном языке, согласились так называть этот предмет. Конечно, нельзя сказать, что соглашение достигается раз и навсегда. Язык постоянно в движении, старые слова исчезают, новые появляются, старые значения преобразуются в новые. Составители словарей могут затормозить, но не могут остановить этот процесс изменения. В отношении словарей, как и в отношении правительств, последнее слово принадлежит народу.

Если бы слова имели установленные употребления и только, вся проблема сводилась бы к тому, чтобы не отклоняться от этого употребления и следить за тем, чтобы оно изменялось с ростом наших знаний о мире. Но вдобавок к словарным значениям слова несут на себе печать различных ассоциаций; будто туманом обволакивая основное употребление, ассоциации могут иногда затмевать его собой и выдавать себя за него. В косном провинциальном сознании, например, слово "иностранец" совершенно утратило свое коренное значение под пеленой тягостных представлений о чем-то чуждом и опасном, так что это слово вызывает не образ человека, родившегося в другой стране, а образ носителя темных подрывных намерений. Прежде чем смеяться с чувством превосходства над этой ошибкой, нам стоило бы присмотреться, как мы сами относимся к выражению "иностранные измы". Буквальное его значение звучало бы как "теории, возникшие за границей и теперь имеющие хождение в нашей стране". Но "измы" – слово из словаря сатириков, почти сленг, и "иностранные" вызывает у нас все тот же безотчетный страх. Это выражение особенно нелепо в Америке, где трудно отыскать теорию, которая не была бы завезена извне. Пока мне приходит в голову только одна: теория Счастливых Охотничьих Просторов (Happy Hunting Ground), которую, видимо, сочинили индейцы и которая стараниями первых переселенцев обернулась ужасной действительностью.

У ассоциаций, обволакивающих буквальные значения слов, разные источники. Слова могут, например, окрашиваться теми же эмоциями, какие вызывают в нас обозначенные этими словами вещи. "Не произносите при мне слово «шпинат!»", – восклицает несчастная жертва диететики, и мы понимаем, что слово стало вызывать у человека такое же отвращение, как и сам овощ. Описанное здесь превращение носит единичный и личный характер, но когда подобная реакция становится общераспространенной и отражает чувства большинства людей, новая окраска слова становится устойчивым социальным фактом. Яркая иллюстрация этого процесса – эвфемизмы. Их образование связано с тем, что слово или фраза начинает вызывать то же неприятное чувство, что и обозначаемые вещи, и тогда слово или фраза преобразуется (или отбрасывается) в надежде, что неприятное чувство не будет окрашивать хотя бы символ. Название профессии "устроитель похорон" (funeral undertaker) стало столь непривлекательным, что его пришлось заменить одним словом "устроитель" (undertaker). Однако, отказ от слова "похороны" (funeral) принес только временную передышку, и в конце концов представители этой печально необходимой профессии стали называть себя словом латинского корня morticians. Под прикрытием этой явно ошибочной этимологии они, по-видимому, смогут спокойно просуществовать еще очень долго.

Представители других профессий не замедлили догадаться, что и они могут подняться в общественном мнении, если заменят привычные и непритязательные названия более изысканными или хотя бы слывущими за таковые. Так, парикмахеры стали "косметиками", зубные хирурги "эксодантистами", а дворники "охранителями"[100]. Я не совсем согласен с мнением профессора Робертсона, что эти изменения продиктованы американской помпезностью. Думаю, они в большей степени показывают деловую хватку. Помпезность никоим образом не наша национальная черта, если она когда и проявляется, то в форме, смягченной добродушием, или уж в момент исключительного elan[101]. Несколько лет назад, когда я жил в плохо отапливаемом помещении, владелец дома сказал, что печь "дает все, что она может дать". Так как внешний вид печи побуждал поверить этому утверждению, то я предложил ему позвать печника. Я ждал, ждал, пока хозяин соизволит что-то предпринять, и в конце концов обратился к первому попавшемуся печнику. Тот явился на встречу со мной в.подвал, только что оторвавшись от бутылки. Он осмотрел печь и трубы с видом непревзойденного знатока и затем, пошатываясь то взад, то вперед, с отменным достоинством произнес: "Передайте м-ру Блэнку, что вы позвали своего теплоинженера – вашего теплоинженера, сэр, и что ваш теплоинженер заявляет, что огонь будет гореть лучше, если положить больше угля".

Не стоит придираться к этим потугам на элегантность, пускай ложные этимологии и заставляют пуристов морщиться. Гораздо важнее пронаблюдать, как люди малой разборчивости в средствах могут использовать в своих интересах тот факт, что, кроме значений, слова имеют еще ассоциации, с помощью которых можно затемнить и даже вытеснить значения, и что, вообще говоря, именно ассоциации вызывают в сознании людей одобрение или неодобрение.