15. РАСА, РИМСКАЯ ИДЕЯ И ИТАЛЬЯНСКАЯ ИСТОРИЯ

Как мы уже сказали, для перехода в сфере расизма от теории к практике одним из основных условий является ясное понимание смысла человеческого идеала, соответствующего наиболее выдающейся расе среди составляющих данной нации. Поскольку народ представляет собой расовую смесь, необходимо занять чёткую позицию в отношении различных его элементов: эта позиция должна быть как внутренней и индивидуальной, так и политической и коллективной. С этой точки зрения раса представляется по существу объектом предпочтения, выбора и решения.

Из вышесказанного уже можно понять, на какую расу падает наш выбор. Мы также приводили слова Муссолини, указавшего на римский элемент как на центральное ядро — «сердце» — вечного итальянского племени. Так что можно без сомнений сказать, что итальянская идея фашизма идентифицирует себя как римскую идею. Остаётся только раскрыть на основе чёткого арийского расового сознания смысл этой формулировки.

К несчастью, римская идея часто сводится у нас к простой риторике, к выражению, имеющему слишком переменчивое содержание. Доказательством этого является то, что хотя сегодня это выражение используется очень часто, однако приходится констатировать отсутствие всякого серьёзного изучения, направленного на то, чтобы придать римской идее подлинно живой смысл, который превзошёл бы пыльные археологические, филологические и убогие исторические труды университетских специалистов. Как ни странно, самый ценный вклад в изучение подлинного, живого Рима принадлежит не итальянцам, а иностранцам: швейцарцу Бахофену, немцам В. Отто, Ф. Альтхейму и Гюнтеру, венгру Кесенфи, норвежцу Этрейну. К ним можно добавить Маккиоро, который, хотя и является гражданином Италии, тем не менее, по происхождению «неариец».

Здесь мы скажем лишь, что выбор надо делать не только в отношении итальянских традиций, но также и традиций римских. Римская идея — понятие очень многогранное. Есть собственно арийская римская идея, отмеченная символами топора, орла, волка и так далее, являющихся частью гиперборейского наследия, и есть составная римская идея, сложившаяся из разнородных влияний — либо доарийских италийских слоев, либо выродившихся арийских цивилизаций. Что касается расового воспитания, представляется чрезвычайно важным выявить такие различия, проявляющиеся в обычаях, культах, обрядах и в самих институтах древнего Рима. Также крайне важно понять смысл борьбы, в ходе которой на определённом этапе победил арийско-римский элемент, освободившись таким образом от инородных (в основном этрусских) влияний, или же преобразовав их согласно своему высшему идеалу цивилизации. Мы вновь сталкиваемся с тайной историей, которая по большей части ещё не описана. Если кто-то захочет получить более глубокие познания в этой области, то может обратиться к нашей книге «Восстание против современного мира», где мы говорим как раз о «нордическом Риме», а также к работе Бахофе-на Die Sage von Tanakil («Предания Танакила») и работам других авторов, к которым мы обращаемся в этой книге.

В имперскую эпоху арийское римское самосознание покачнулось. Если из азиатских провинций в него привносились элементы древней солнечной духовности (например, митраизм, «божественная» концепция царского сана), придававшие ему энергию, то поступали также и ферменты этнического и духовного распада, тем более губительные, если учитывать этический, демографический и расовый упадок древней арийско-римской ветви. Для фашистской Италии, которая сегодня снова выполняет свою собственную имперскую миссию, расовые соображения по поводу судеб древней Римской империи, а также имперского символа Средних веков особенно поучительны.

Величие Рима создано элитой, мужественный и «арийский» стиль, а также изначальная исключительность которой хорошо известны. Итак, казалось бы логичным, если бы по мере того, как Рим постепенно собирал в своей империи и под своё крыло всё более сложную и разнообразную совокупность народов, это параллельно приводило бы к укреплению, защите и приумножению господствующего арийско-римского ядра. Однако происходит прямо противоположное: чем более расширяется древняя империя, тем более «римская раса» ослабляется или открывается чуждым влияниям: сомнительные по происхождению элементы поднимаются до высокого звания римских граждан; воспринимаются культы и обычаи, поразительно противоположные первоначальному римскому менталитету, как указывал уже Тит Ливий. Со своей стороны, императоры зачастую создавали вокруг себя вакуум вместо того, чтобы опираться на группу лучших, окружать себя людьми, верными древнему римскому самосознанию и ещё способными «проявлять твёрдость» как в расовом, так и этическом плане. Они же создали собственный абсолютный символ, веря в магическую власть своей обожествлённой, но уже ставшей абстрактной, изолированной и лишённой корней функции. Абсурдно было бы полагать, что, опустившись так низко, Империя смогла бы продолжать сколько-нибудь длительное время навязывать свою волю различным народам, которые политически находились в её орбите. Чистые случайности вместе с первыми серьёзными столкновениями на границах не могли не вызвать разрушения этого огромного организма, уже лишившегося станового хребта.

Что касается Средних веков, мы знаем, что церковь прилагала усилия, чтобы возродить наднациональный символ Рима, объединив идеалы новой веры и новую имперскую идею — идею Sacrum Imperium (Священной Империи). Но всё же итальянский народ, так сказать, остался в стороне от формирования этого нового символа: вовсе не ставилась задача выявить в составе нашего народа ядро, которое с расовой и духовной точки зрения было бы на высоте такого символа. Напротив, возобладал средиземноморский элемент, склонный к анархизму, индивидуализму и партикуляризму, источник нескончаемых споров и противостояния, не говоря уже о сильном падении общего этического уровня. Отсюда знаменитая фраза Барбароссы, который справедливо заклеймил людей, похвалявшихся тем, что являются номинально «римлянами». Следствием всего этого явилось то, что средневековая имперская функция, хотя и называлась римской, в основном присваивалась представителями других народов, в первую очередь германских, в которых лучше сохранились определённые черты расы, и в построении сред-невековой римско-германской имперской цивилизации Италия как таковая играла небольшую роль.

Таковы два ярких примера опасности, с которой сталкивается всякое имперское строительство или идея, когда они не покоятся на прочной расовой основе. Что же касается выбора традиций, который заставляет сделать арийское расовое сознание в свете последующей итальянской истории, необходимо привыкнуть к радикальным изменениям перспективы. Так, подчеркнём, что ни в коем случае не стоит считать истинно нашей (в противоположность тому, чему учит позорная «история Отечества» масонского толка) Италию коммун, боровшуюся против императорской власти: это была вовсе не «борьба против захватчиков», а борьба между носителями двух противоположных типов цивилизации. Именно на стороне императора и против коммун выступала феодальноаристократическая цивилизация, в значительной степени ещё сохранявшая арийский и североарийский образ жизни, и на её стороне сражались такие в высшей степени итальянские князья, как князья Савойи и Монферрато. Следовательно, о нашей Италии нужно говорить как об Италии гибеллинов и Данте, а не гвельфов и коммун.

Равным образом, невзирая на опасность показаться «иконоборцами», мы считаем, что надо воздерживаться от чрезмерного восхваления вклада Италии в гуманистическую цивилизацию и вообще в так называемое Возрождение. Несмотря на своё кажущееся великолепие, эта гуманистическая и «афродитическая» цивилизация литературы и искусства означала, прежде всего, упадок и отказ от ряда более глубоких и серьёзных традиций. Не считая индивидуалистической стороны, которая должна была отражаться в стиле власти и в бесконечных распрях между итальянскими городами и их полководцами, именно в лоне этой цивилизации формировались зародыши, которые в итоге развились в Просвещение и ему подобные явления современного упадка. С другой стороны, претензии на преемственность между античным классицизмом и гуманизмом основываются на сильном заблуждении, ибо были воссозданы только наиболее внешние аспекты древнего мира, но вовсе не самые древние — собственно арийские, героические, сакральные, традиционные.

Так мы приходим и к необходимости пересмотра «итальянских» ценностей Рисорджименто92 и Мировой войны 1915–1918 гг. Неоспорима и уже общепризнанна та роль, которую (оставляя в стороне чистоту намерений многочисленных патриотов) играли в Рисорджименто влияния со стороны либо масонства, либо французского якобинства, и, в общем, идеологии, которая в либеральной и демократической форме является по своей сути антирасистской и антиарийс-кой. То же самое можно сказать и в отношении нашего вступления в войну в 1915 году: мы вступили в бой за национальные интересы, но по сути во имя масонско-демократической идеологии союзников, намеревавшихся уничтожить государства, ещё сохранявшие иерархически-аристократическую структуру вместе с чувством расы и традиции, несмотря на влияние евреизирующего капитализма и определённой культуры. Но всё же вступление в войну имело для нас также и смысл героического испытания, вновь пробудив те силы, которые впоследствии благодаря радикальным переменам привели в итоге к фашистской и римской Италии.

Всё это — лишь некоторые указания, которые необходимо адекватно развивать и обобщать. Эта новая форма рассмотрения итальянской истории должна стать точным выражением нашего самосознания и расовых арийских убеждений.