I ДОКТРИНА ГЕРБЕРТА СПЕНСЕРА ОТНОСИТЕЛЬНО НАУКИ, РЕЛИГИИ И ИХ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ

I

ДОКТРИНА ГЕРБЕРТА СПЕНСЕРА ОТНОСИТЕЛЬНО НАУКИ, РЕЛИГИИ И ИХ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ

Существенные места, касающиеся религии и ее отношений к науке, находятся в первой части Основных Начал, озаглавленной „Непознаваемое“, и в тех частях Оснований Социологии, которые рассматривают data, т. е. психологические основы социологии, а также эволюцию церковных учреждений.

***

Последнее слово философии Герберта Спенсера сводится к тому, что в основе и в начале всех вещей мы необходимо наталкиваемся на непознаваемое: это — принцип, которого мы одинаково не в состоянии ни избежать, ни достигнуть. Здесь учение Спенсера устанавливает связь между религией и наукой.

Многим людям кажется, что религия и наука противоположны друг другу, что основы их совершенно непримиримы между собой. Необходимо отметить однако, что и та и другая одинаково даны в опыте, как естественная реальность.

Было бы ошибкой думать, что религия есть искусственный продукт, созданный духом человеческим под влиянием случайных капризов его воображения. Религия внушена человеку самими вещами: она есть стихийная реакция его мысли, его сердца, всей его души в ответь на воздействия внешнего мира.

С другой стороны, и наука отнюдь не искусственное и как бы сверхъестественное изобретение, как это воображают, не давая себе, быть может, вполне ясного отчета, все те, которые любят противопоставлять науку обыденным сведениям. Наука сама есть обыденный, повседневный опыт, сделавшийся благодаря естественной эволюции более точным, более связным, более поучительным, и — по сравнению с опытом невежественных людей— более приспособленным к. тому, чтобы в своих утверждениях превзойти границы наличного восприятия.

Наука и религия одинаковы по происхождению, и та и другая естественно зародились в духе человеческом под влиянием его отношений к миру; они в равной степени реальны, в равной степени являются самопроизвольными проявлениями природы; ни. какого смысла не имеет поэтому вопрос, совместимы ли они друг с другом. они могут сосуществовать, ибо они фактически сосуществуют. Единственный вопрос, представляющийся нам здесь, состоит в том, чтобы понять смысл и значение этого сосуществования.

Правда, если мы ограничимся рассмотрением тех частных задач, которые преследует с одной стороны религия, с другой стороны наука, мы найдем между ними резкие противоречия, и нам придется признать, что все попытки примирения, непрерывно изобретаемые изворотливыми экзегетами, являются искусственными и бессильными. Но из-за частных свойств предмета не следует забывать его сущности. Для того, чтобы здраво обсудить вопрос о науке и религии, надо рассматривать не частные и случайные их проявления, а их наиболее общие и наиболее абстрактные тезисы: быть может они окажутся тогда легко примиримыми.

Те специальные догматы, которые предлагаются религиями и на почве которых они часто вступают в конфликт с наукой, в действительности отнюдь не являются сверхъестественными откровениями. Это усилия духа человеческого представить себе в форме, соответствующей его категориям и привычкам, то абсолютное, то бесконечное, чувство которого живет в нем. Таким образом все эти формулы, как бы искусно, мудро и тщательно они не были разработаны, оказываются несостоятельными перед лицом анализа. они кажутся удовлетворительными, пока мы их рассматриваем с точки зрения поэзии и чувства, не определяя точно смысла слов и связи идей. Но дело меняется, раз мы хотим их точно установить и доказать.

Возьмем, например, вопрос о происхождении мира, — один из тех вопросов, которые религии стараются обычно разрешить Если мы точно определим те решения, которые допускает этот вопрос, мы найдем, что все они сводят к трем основным. Можно предположить, что мир существует вечно, или что он создался сам собою, или что он был создан некоторою внешней силой. Но подвергая эти три гипотезы философской критике, мы находим, что ни одна из них не может быть принята нашим разумом: каждая заключает в себе логические несообразности, каждая оказывается внутренне противоречивой. Их не мыслимо, употребляя энергичное английское выражение, „реализовать в мысли“—To realize them in thought. Этот результат был, по Спенсеру, окончательно установлен критикой Гамильтона и Манселя. Исследование других определений, которые теология придает первичному существу: единство, свобода, личный характер, приводит к таким же выводам.

Вот почему объект религии, абсолютное, как только мы пытаемся представить его, как существующее, оказывается непознаваемым, немыслимым: unthinkable.

Как же обстоит дело с наукой? Не является ли она, в противоположность религии, насквозь ясной и очевидной в своих принципах, в своих рассуждениях, в своих выводах? Ничего подобного, говорит Спенсер. Наука, основная задача которой сводится к тому, чтобы свести качество к количеству, не может обойтись без таких понятий, как пространство, время материя, движение, сила, ибо понятия эти являются неустранимыми носителями количества. Но все подобного рода понятия, как только мы пытаемся реализовать их мысли, приводят в свою очередь к противоречиям.

Попробуйте, например, действительно охватить мыслью пространство или время, т. е. представить их себе с такою точностью и законченностью, каких требует всякое реальное бытие. Если пространство и время существуют действительно, то относительно их природы возможны лишь три гипотезы. Они должны быть или самостоятельными существами, или атрибутами таких существ, или субъективными реальностями. Но ни одна из этих трех гипотез не может быть развита без противоречия. Спенсер в данном случае присоединяется к выводам контианской и шотландской критики.

То, что справедливо по отношению к пространству и времени, справедливо и по отношению ко всем другим первичным данным науки. Попытаемся, вернувшись мысленно к начальной стадии всемирной эволюции, представить себе материю в ее первоначальном состоянии полнейшего рассеяния. Мы ясно чувствуем невозможность представить себе, каким образом материя могла прийти в такое состояние. Обратимся ли мы к будущему? Мы не в состоянии уловить границы той последовательной смены явлений, которая развертывается перед нашими глазами. С другой стороны, если человек всмотрится в себя самого, то он найдет, что от него ускользают оба конца нити сознания. Он в состоянии наблюдать процесс возникновение в нем данного состояние сознание лишь после того, как это последнее уже истекло; подобным же образом от. него ускользает превращение сознательного в бессознательное. Сущность, зарождение и конец всех без исключение вещей от нас скрыты. Всякое наше познание приводит к тайне.

Итак, имеется сходство, имеется связь между наукой и религией. Обе они, если углубить их принципы, упираются в непознаваемое, в немыслимое. Имея своим источником это непознаваемое, религия делает тщетные попытки определить его. Тщетно с своей стороны пытается наука удержаться в области определимого и познаваемого. Чем более успехов делает она в своих доказательствах, чем ближе надвигается на нее то непознаваемое, которое она задалась целью устранить. Наука заканчивает тем, чем начинает религия. они поворачиваются друг к другу спиной, но снова встречаются.

Однако, не является ли чистым отрицанием то понятие абсолютного, которое примиряет религию с наукой? Не есть ли это непознаваемое, это немыслимое пустая абстракция, голое ничто?

Если бы это было так, примирение, осуществляемое им, свелось бы к простому слову.

Оригинальность Герберта Спенсера именно в том и состоит, что он возвысил в сан положительной реальности непознаваемое, бывшее для его предшественников Гамильтона и Манселя только отрицанием. Он высказал и отстаивал то мнение, что абсолют непознаваем, но он не выводил отсюда, что мы ничего не в состоянии утверждать об абсолюте. Между настоящим знанием, которое охватывает вещь во всех ее определениях, и совершенным незнанием, для которого вещь сводится к лишенному смысла слову, Герберт Спенсер признавал нечто среднее: познание вещи в ее наиболее общих свойствах.

Для того, чтобы абсолютное можно было в этом смысле рассматривать как положительное, несмотря на его непознаваемость, Герберт Спенсер устанавливает различие между сознанием положительным и сознанием определенным. Напрасно думают, что первое предполагает второе. Мнение это покоится на логической ошибке. В действительности предмет может быть положительным, оставаясь в то же время неопределенным. И как раз к признанию такого положительного и в то же время неопределенного сознание приводит нас исследование этого непознаваемого, являющегося общим постулатом религии и науки.

Когда я говорю, что абсолютное непознаваемо, немыслимо, я хочу этим выразить, что его нельзя реализовать в мысли, познать в конкретной форме, сделать объектом определенного сознания. Что же означает эта невозможность?

Допустим, что разум задается целью мыслить абсолютное. Для этого он необходимо должен приписать ему известные определения. Он должен, например, приписать ему ограниченность или безграничность. Но эти два атрибута противоречат друг другу. Следовательно, разум вынужден остановиться на одном из них. Между тем, анализ с одинаковой строгостью доказывает, что с одной стороны я должен считать абсолютное ограниченным, ибо невозможно, чтобы оно было неограничено, — что, с другой стороны я должен считать его неограниченным, ибо невозможно, чтобы оно было ограничено. Итак, пожелав мыслить абсолют, я оказываюсь перед лицом двух взаимно противоречащих друг другу абсолютов, одного ограниченного, другого неограниченного. Но результат этот не есть последнее слово анализа.

Если ограниченное и неограниченное исключают друг друга, то только потому, что за ними стоит субъект, который их сопоставляет, сравнивает между собою и находит несовместимыми, — другими словами, только потому, что за ними стоит сознание. Но если взять ограниченное и неограниченное не в виде слов, отгораживающих их одно от другого, а в том акте разума, который предполагается каждым понятием, то они не будут вполне противоречивы. Они уничтожают друг друга в качестве объектов определенного сознания, но тем самым предполагается наличность иного сознания, а именно, сознание неопределенного и все-таки положительного.

Метод Герберта Спенсера не формальная и схоластическая диалектика, а это конкретный метод редукции. Он исходит из эмпирически данного и устраняет в этом последнем все то, что он не в состоянии мыслить как существующее. Подобно химику, он останавливается в своем анализе, раз перед ним оказывается ни на что уже более не сводимый остаток. Этим путем он раскрывает в основе абсолютного неопределенное сознание. Постулируемое этим сознанием абсолютное есть действительно нечто реальное и положительное, хотя и непознаваемое.

Таким образом, примирение науки и религии осуществляется не посредством слова, а посредством самой реальности: оно не отрицательно, а положительно. Какова бы ни была внутренняя природа их взаимоотношения, для нас это живое единство, реальность которого гарантирована сознанием.

Религия исходит из признание абсолюта, и она права, так как мы имеем положительное сознание этого абсолюта. Наука не в состоянии рассеять той тайны, которой она со всех сторон окутана; эта невозможность действительно неустранима, так как об абсолютном мы имеем и можем иметь только неопределенное сознание.

* * *

Это учение об отношении религии к науке является, однако, не более, как своего рода метафизическим введением в систему Герберта Спенсера. Сама же система имеет своим центром тяжести идею науки. ее задача осуществить синтез наук при помощи принципов, которые выводятся из понятия познаваемого.

Науки классифицируют объекты по их сходству, стараясь свести неполное и неопределенное или качественное сходство к тому полному и точному сходству, которое математики называют равенством или тожеством. Науки, сами по себе, достигают лишь частично объединенного познания. Философия стремится достигнуть полного единства познания. Орудие ее закон эволюции, который предчувствуется отдельными науками и окончательно устанавливается анализом понятия познаваемого.

Науки изучают факты, все факты; и в конечном итоге, воплотившись в философии, они находят, что факты эти, принадлежащие ко всем областям, располагаются согласно закону эволюции, который является общим принципом бытия и познания. Этот закон, взятый в его наиболее общей форме, гласить, что все вещи необходимо переходят мало-помалу от состояние беспорядочной однородности к состоянию однородности определенной и упорядоченной.

Закону эволюции религии подчинены совершенно так же, как и всякие другие явления. Таким образом религия, занявшая совершенно особое и равноправное с наукой место в основных Началах, где задача заключалась в отыскании ее последнего объекта, теперь, когда она рассматривается как явление в пространстве и времени, поставлена на ряду со всеми другими предметами, подлежащими изучению науки и философии.

Задача заключается здесь в том, чтобы на основании принципов эволюционистской философии исследовать генезис церковных учреждений в нашем феноменальном мире.

Исходный пункт религий в их историческом развитии, тот элементарный факт, который, видоизменяясь, создает их бесконечное разнообразие, есть по Герберту Спенсеру не что иное, как идея „д в о й н и к а“. Человек видит в воде свое изображение или своего д в о й н и к а. Равным образом он видит себя во сне, он видит во сне образы других людей. Этот двойник, всегда похожий на оригинал, не должен быть непременно тождественным с ним; первое движение человека заключается в том, чтобы видеть в оригинале и двойнике два различные существа. Куда же девается двойник по прекращении сна? У человека есть естественная склонность думать, что он не уничтожился, а только удалился, и быть может появится снова во время ближайшего сна. Подобным же образом, когда приходить смерть, человек легко проникается верой, что его таинственное «я» продолжает существовать, оставаясь более или менее похожим на себя самого, а следовательно похожим на то видимое существо, двойником которого оно является. Отсюда вера в духов, в сверхъестественные существа, в их могущество, в их влияние на человеческую жизнь. Таково по Спенсеру, который в данном случае сходится с Эпикуром, историческое происхождение религии.

Из этих верований развились догматы, обряды, церковные учреждения.

Каждое реальное существо имеет своего двойника, которого при известных условиях начинают рассматривать, как дух. Низшие духи с течением времени были подчинены власти высших духов, которых назвали богами; эти последние в свою очередь в конце концов подпали под власть одного верховного Бога. Человек стремится представить себе эти высшие силы, сделать их для себя доступными и добиться их благосклонности; отсюда родились мифологии, формулы заклинаний, обряды и учреждения, которые, развиваясь затем, согласно тому же закону эволюции, до известной степени самостоятельно, сохранили в некоторых случаях лишь слабые следы своего происхождения.

Там, где верование людей эволюционировали слишком значительно, так что созданные ими религиозные организации утратили свое первоначальное назначение, организации эти сохраняются в качестве социальных связей, — свойство огромной важности, приобретенное ими во время их эволюции. Тогда религии обеспечивают собою непрерывность обществ, и потому индивидуумы чрезвычайно заинтересованы в поддержании их авторитета.

Характерная черта религиозной эволюции, — это все растущее преобладание морального элемента над элементом культа, а также все большее и большее устранение антропоморфных свойств, приписываемых первоначально первопричине; в конечном счете эволюция эта должна привести к тому, что догматы будут рассматриваться, как чистые символы и будут замещены неопределенным, но положительным сознанием абсолютного.