Глава 32. Противоречия социалистического строительства в СССР и раскол в коммунистическом движении. Троцкизм и сталинизм

32.1. Перспективы социализма в СССР и внутрипартийная борьба

Социально-экономическая политика советской власти в первые пятнадцать лет ее существования претерпела несколько серьезных и крутых поворотов.

В 1917-1918 гг. произошел кратковременный взлет, а затем упадок органов рабочей самодеятельности, начавшийся с осуществления рабочего контроля над производством и попыток наладить непосредственное рабочее управление. Этот же период был периодом наибольшей активности Советов, опиравшихся на социалистическую многопартийность. Гражданская война нанесла удар как по рабочему самоуправлению, так и по советской демократии. В течение 1918 года произошли перемены, заставившие В.И.Ленина охарактеризовать Советскую Россию как рабочее государство с бюрократическим извращением. К концу гражданской войны сначала фактически, а затем и формально была ликвидирована советская многопартийность.

Политика «военного коммунизма», введенная под влиянием гражданской войны, имела своим первоначальным импульсом необходимость концентрации всех материальных ресурсов на решении военных задач и обеспечила выживание советской власти. Одновременно, однако, эта политика породила иллюзии, что жесткая всеохватывающая централизация управления экономикой - это и есть прямой путь к социализму. Несостоятельность этой сверхцентрализации и отказа от использования денежных экономических критериев хозяйствования для решения задач мирного экономического развития стала очевидной сразу по окончании гражданской войны. Особенно резкое недовольство политика «военного коммунизма» (политика продразверстки) вызывала у крестьянства. Поэтому переход к новой экономической политике стал неизбежным.

Новая экономическая политика стала в определенном смысле возвратом к той линии, которая намечалась в конце 1917 - начале 1918 года. Эта политика признавала развитие товарных отношений и капитализма под государственным контролем, допускала в ограниченных масштабах частную собственность на средства производства при сохранении командных высот (крупная промышленность, банки, связь, железнодорожный транспорт, национализация земли) в руках государства.

Однако НЭП не привела ни к восстановлению советской демократии, ни к оживлению органов рабочего управления производством. Многопартийность была ликвидирована, а линия на отстранение рабочих от участия в управлении получила официальную санкцию. Фактически оформилась концентрация управления политическими и хозяйственными делами в руках бюрократии, что неизбежно вело к дальнейшему отстранению пролетариата от экономической и политической власти. В правящей большевистской партии эти тенденции не встретили серьезного сопротивления. Отстранение рабочих от решения хозяйственных вопросов последний, раз стало предметом внутрипартийной полемики на X съезде ВКП(б), во время так называемой дискуссии о профсоюзах, когда с критикой официальной линии выступили «рабочая оппозиция» и группа демократического централизма, оказавшиеся в незначительном меньшинстве.

Политическая власть, представляющая классы, составляющие меньшинство общества (если оно не заключает с большинством устойчивого социального компромисса), не может опираться на последовательную демократию. Компромисс между городскими средними слоями, рабочим классом и крестьянством, достигнутый в ходе революции, исчерпал себя к началу НЭПа, а сделанная НЭПом уступка крестьянству делала его терпимым к власти бюрократизированного рабочего государства, но не делала его политическим союзником этой власти.

Однако свертывание демократии в условиях власти меньшинства, если принять во внимание социальную структуру этого меньшинства в условиях СССР начала 20-х годов, имеет свою неумолимую логику. Политический контроль внутри правящих классов сосредотачивается в руках бюрократии, чтобы не допустить какого-либо размывания твердости политической власти, возможного в силу борьбы разных течений внутри пролетариата и между этим последним и бюрократией. Власть рабочего класса подменяется властью его авангарда, о чем политические вожди СССР как-то раз даже неловко проговорились, заведя речь о диктатуре партии.

32.2. Формирование левой оппозиции

Свертывание политической и хозяйственной демократии в Советском государстве неизбежно вело к тому, что объективно существовавшие конфликты социальных интересов стали отражаться в политической борьбе внутри правящей (и единственной) большевистской партии. А необходимость политической консолидации партии, представляющей меньшинство общества, предотвращения глубоких разногласий внутри нее, чтобы не утратить власть, неизбежно вела к свертыванию и внутрипартийной демократии (запрет фракций, переход от выборности к фактическому назначению секретарей парторганизаций «сверху»).

Только когда это свертывание внутрипартийной демократии вполне определилось, протест против него принял довольно массовые масштабы, получив отражение в «письме 46-ти» и статье Л.Троцкого «Новый курс». По вопросу о внутрипартийной демократии и бюрократизации партии в 1923 году развернулась острая дискуссия. Руководство партии с трудом сумело одержать в этой дискуссии организационную победу над «критиками» лишь ценой формального признания правомерности большинства их требований.

Другим предметом острых разногласий послужил выдвинутый И.В. Сталиным тезис о возможности строительства социализма в СССР независимо от революций в развитых странах капитализма. Этот тезис легитимизировал пребывание большевиков у власти, оправдывал ее образом «светлого будущего». В самом деле, зачем нужна у власти коммунистическая партия, если она не собирается вести страну к социализму?

Оппоненты И.В. Сталина, несмотря на их обращение к достаточно основательным традиционным марксистским аргументам против возможности социализма в изолированной Советской России, не нашли убедительного ответа именно на последний вопрос. Сталин, кроме того, оказался убедительнее и в ответе на вопрос о том, какова должна быть экономическая политика коммунистической партии в мелкокрестьянской стране. Все другие ответы на этот вопрос, предлагавшиеся как внутри ВКП(б) - сторонниками левой оппозиции и бухаринцами - так и вне ее (меньшевики, сменовеховцы, евразийцы...), оказались недостаточно прагматичными, недостаточно учитывавшими реальные социально-экономические условия и реальную расстановку социально-политических сил.

Однако значительной частью партии линия И.В.Сталина - отчасти осознанно, отчасти интуитивно - оценивалась как стратегическая угроза социалистическим целям. Создавая под вывеской «социализма» то общество, которое реально можно было создать на основе линии партийного большинства, Сталин был готов делать это любой ценой, осуществляя тем самым дискредитацию «социалистического эксперимента». Грандиозные исторические последствия этой дискредитации мы можем в полной мере оценить только сегодня, но многие в ВКП(б) уже тогда испытывали обоснованные опасения по поводу того, каков будет результат проекта «социализм в отдельно взятой стране». Главное сомнение заключалось в том, а что же останется от социализма в случае реализации - пусть и успешной - сталинской линии?

Разумеется, сомнения партийного меньшинства вовсе не означали его отказа от борьбы за социализм в СССР. Однако перспективы этой борьбы для оппозиции не только ставились в контекст международных условий, но и были обусловлены последовательной опорой на использование собственных преимуществ социализма, что приводило ее к резкому неприятию политики движения вперед «любой ценой». Чисто мифологические обвинения оппозиции в том, что она готова-де превратить СССР в дрова для костра мировой революции, были позднейшим изобретением сталинистов, подхваченным и растиражированным позднее монархистами и право-консервативными националистами.

Тем не менее, большая часть и партийного руководства, и рядовых членов партии стояла за проект «строительства социализма в отдельно взятой стране», видя в нем единственную осуществимую возможность как для укрепления социально-экономических позиций страны, так и для своей личной самореализации. Надо сказать, что и в теоретической оценке этого проекта так же не все было однозначно. Партийное большинство могло опереться на признанный авторитет В.И. Ленина, поскольку его позиция в этом вопросе оказалась довольно расплывчатой. Не отказываясь от прежней точки зрения, обусловливающей возможность движения России к социализму революцией в развитых странах, В.И. Ленин в своих последних работах (особенно в статье «О кооперации») сделал ряд заявлений, которые можно было интерпретировать, по меньшей мере, как поиск путей самостоятельного движения Советской России к социализму.

32.3. Раскол ВКП(б)

Столь полярный характер воззрений на условия строительства социализма в СССР не мог не привести к острой внутрипартийной борьбе и к расколу большевистской партии.

Взгляд на перспективу строительства социализма в отдельно взятой стране при этом не стал центральным пунктом разгоравшейся полемики. Баталии вспыхивали так же вокруг ряда конкретных вопросов аграрной и промышленной политики, оценки эволюции НЭПа, вокруг политики Коминтерна. А наиболее острыми оказались вопросы бюрократизации партии и государства. И это не случайно - бюрократическая консолидация партии и государственного аппарата, укрепление бюрократического централизма в хозяйственном и политическом управлении по существу рассматривались лидерами партийного большинства как необходимое и желаемое (или хотя бы неизбежно допускаемое) политическое условие форсирования хозяйственного развития и решения неотложных задач экономики. Для оппозиции же именно это тенденция свидетельствовала об опасности вообще сойти с социалистического пути.

В течение 1923-1927 годов происходила борьба партийного большинства за последовательное ограничение внутрипартийной демократии. Одновременно происходила консолидация несогласных с этой линией, приведшая к оформлению «левой оппозиции» во главе с Л.Д. Троцким, затем к появлению отколовшейся от прежнего партийного большинства «новой оппозиции» во главе с Г.Е. Зиновьевым и Л. Б.Каменевым. Однако слабым местом этих оппозиционных течений была неспособность отчетливо сформулировать свою особую линию в сфере социально-экономической политики. Хотя в ряде случаев разногласия носили четко выраженный характер, многие конфликты между оппозицией и большинством выглядели как надуманные споры при принципиальной общности их платформ (особенно это касается выступления «новой оппозиции» на XIV съезде).

Партийное большинство легко пошло на свертывание внутрипартийной демократии и передачу монополии на политическую власть в руки партийной бюрократии ради борьбы с оппозиционными течениями под флагом «единства партии» (что было непререкаемым тезисом и для оппозиции). В результате борьба завершилась вытеснением «левой оппозиции» из партии, что в условиях однопартийности ставило оппозицию вообще вне рамок легальной политической борьбы и открывало дорогу для репрессий против несогласных из числа бывших товарищей по партии. Представители партийного большинства еще не подозревали, что они тем самым подготовили почву для собственной политической (а для многих - и физической) гибели.

Таким образом, у вождей партийного большинства были развязаны руки для произвольного манипулирования «волей партии» и «генеральной линией». Это сразу же проявилось в «год великого перелома» (1929 год), когда вопреки всем прежним решениям съездов партии и Пленумов ЦК была провозглашена политика проведения в кратчайшие сроки массовой коллективизации и раскулачивания, что неизбежно влекло за собой применение силовых методов в отношениях с крестьянством и означало фактическое сворачивание НЭПа. Начала НЭПа были ликвидированы так же в промышленности и в кооперативном движении (а значительная часть кооперативного сектора - крестьянская кооперация, ссудно-сберегательные товарищества, потребительская кооперация, жилищно-арендная кооперация и т.п. - вскоре была просто ликвидирована).

Победа над левой оппозицией позволила сталинской группе в руководстве партии сравнительно легко преодолеть и возникший в связи с отказом от НЭПа раскол внутри правящего большинства по вопросу уже не о возможности строительства социализма в одной, отдельно взятой стране, а по вопросу о том, каким путем идти к социализму. Концепция Н.И. Бухарина, предполагавшая длительную эволюцию НЭПа и движение к социализму через государственный капитализм, была отвергнута и заклеймена как «правый уклон» (тем более что вожди этого течения не решились на организованное политическое сопротивление и быстро капитулировали).

В течение 1929-1933 годов еще возникали более мелкие оппозиционные выступления внутри партийного большинства, но полный отказ от внутрипартийной демократии позволил партийному руководству легко раздавить их, даже и формально уже не считаясь с нормами партийного Устава.

Победа Сталина и стоявшей за его спиной партийной и советской бюрократии была не случайна. На дилемму, принявшую вид спора о строительстве социализма в одной стране - и построить нельзя, и не строить тоже нельзя - он нашел прагматический ответ.

Поскольку для Сталина на первом месте стояли задачи захвата и удержания личной власти, а затем и укрепления величия (в его собственном, конечно, понимании) той державы, в которой он эту власть захватил, постольку вопрос о реальной социально-экономической природе советского строя был для него второстепенным. Над ним не тяготела необходимость воплощать в жизнь какие бы то ни было теоретические постулаты или идейные принципы. В этом смысле Сталин не был доктринером, и это была его сильная сторона в борьбе с соперниками, у которых доктринерство оказалось существенной частью их мировоззрения.

В тоже время идеологическое оформление своей власти не было для него вопросом второстепенным. Он понимал, или, во всяком случае, догадывался, что легитимность власти правящей бюрократии, а вместе с нею - и его самого, освящается революцией, совершенной под социалистическими лозунгами. Поэтому позиция Троцкого, убедительно доказывавшего, что вне мировой революции перспектив победы социализма в СССР нет, Сталина категорически не устраивала. Только демонстрация победоносного движения к социализму могла обеспечить ему статус признанного народного вождя.

Вопрос о формировании подлинно социалистических общественных отношений никогда не волновал Сталина сам по себе. Какая разница, что строить - лишь бы это строительство укрепляло его власть и мощь державы, которой он руководил. Но при этом надо непременно уверять, что строишь именно социализм, а затем - заявить об успешном завершении его строительства. Можно решать задачи догоняющей индустриализации любыми, сколь угодно варварскими методами, разумеется, доступными в тех своеобразных условиях, когда рабочий класс составляет одну из важнейших социальных опор власти, но обязательно уверять, что это и есть движение к социализму.

Таким образом, поскольку чисто буржуазная модернизация в СССР была уже невозможна, а социалистическая самодеятельность рабочего класса, да еще и с прицелом на международную социалистическую революцию была труднодостижимым идеалом, и к тому же категорически отвергалась бюрократическим прагматизмом, Сталин сделал единственно возможный для него выбор. Выбор был таков: индустриализация на основе бюрократической централизации экономики, при отстранении рабочего класса от реальных рычагов политической и экономической власти, при экспроприации не только капиталистического класса, но и мелкой буржуазии, и даже добуржуазного крестьянства. Это создавало возможность как максимальной концентрации хозяйственных ресурсов на задачах индустриализации, так и дополнительной мобилизации этих ресурсов за счет всех основных социальных слоев советского общества. Таким образом, Сталин нашел реалистический ответ на вопрос, как завершить широкомасштабный капиталистический промышленный переворот в государстве без буржуазии.

Противники Сталина и слева, и справа не имели такого прагматического ответа. Программа Бухарина - программа движения к социализму через широкое развитие государственного капитализма - тут же оборачивалась риском капиталистической реставрации в условиях неизбежного роста буржуазных социальных слоев. Кроме того, она существенно ограничивала возможности обеспечить догоняющую модернизацию принудительной мобилизацией хозяйственных ресурсов, как за счет крестьянства, так и за счет рабочего класса.

Программа Троцкого (которая к тому же еще не была внятно сформулирована к середине 20-х гг.) - ограничивать рост буржуазных слоев, а основную ставку сделать на форсированное развитие социалистического сектора на основе развития инициативы и самодеятельности пролетариата (увлекающего за собой и крестьянство) - была довольно выверенной с точки зрения теории социализма, но практически, в условиях России, не реалистичной. Не было в тогдашней России (да и не могло быть) столько и такого рабочего класса, который смог бы поднять задачу, возложенную на него идеологами «левой оппозиции». Некоторые из их лидеров позднее начали догадываться об этом обстоятельстве. В одном из писем Христиана Ваковского можно найти довольно верный (хотя и не очень глубокий) анализ состояния советского рабочего класса, объясняющий его неспособность противостоять сталинской бюрократии. Однако эти обстоятельства еще не осознавались лидерами оппозиции как объективные препятствия для самостоятельного исполнения рабочим классом ведущей роли в социалистическом преобразовании общества по линии не только политического, но и экономического господства.

Сталин политически победил не только на поле идеологических споров, призванных обосновать выбор курса дальнейшего развития страны. Сталин победил и вопросе выбора баланса тех социальных сил, на которые он мог бы опереться в своей политике. Его программа опиралась на компромисс двух наиболее влиятельных социальных групп, одинаково заинтересованных и в индустриализации, и в недопущении буржуазной реставрации. Это был компромисс рабочего класса с бюрократией при ведущей роли последней.

Сталинская власть была во многом схожа с бонапартистским режимом, как власть, смиряющая разрушительное противоборство различных социально-классовых сил, создающая принудительный компромисс между ними, а потому и приобретающая относительную самостоятельность (благодаря опоре на пассивные социальные слои, опасающиеся развертывания социально-классового конфликта). Отражая интересы в первую очередь бюрократии, Сталин не был ее послушной марионеткой, воплощая в своей фигуре необходимость для бюрократии искать для себя более широкой социальной опоры в лице рабочего класса (что выразилось в создании и постепенном наращивании системы социальных гарантий). Подчас он натравливал рабочий класс на бюрократию, чтобы обеспечить себе возможность политического балансирования и не нести прямой политической ответственности перед выдвинувшим его к власти социальным слоем. Оба этих слоя (и рабочие, и бюрократия) были объединены также своим неприятием любой возможности социального и политического выдвижения буржуазных и мелкобуржуазных слоев.

Линия Бухарина требовала компромисса с мелкобуржуазными, а отчасти и с буржуазными элементами. А такой компромисс был весьма неустойчив и непрочен, ибо буржуазная и мелкобуржуазная его стороны были заведомо против любых игр в «строительство социализма», да и просто против форсированной индустриализации на спине крестьянства.

Линия Троцкого требовала опоры на рабочий класс против бюрократии. Но эта позиция была нереалистичной в условиях, когда, как констатировал В.И.Ленин, «поголовная организация пролетариата диктатуры его осуществить не может»[32-1], так как рабочие были не только меньшинством в обществе, но вдобавок еще и необразованным, малокультурным в своей основной массе меньшинством, подвергшимся, кроме того, значительной люмпенизации и деклассированию в ходе гражданской войны. Противостоящая же рабочим бюрократия концентрировала в своих рядах наиболее энергичные и организованные (а нередко и высокообразованные) элементы различных социальных групп.

Бюрократия в социальной структуре общества, осуществлявшего программу «строительства социализма» (а фактически - буржуазной модернизации в социалистической оболочке), была своеобразным субститутом буржуазии. Но она не была «служилой буржуазией», и, соответственно, советское общество 20-х - 30-х годов не было обществом государственного капитализма. Для тех, кто видит во власти Сталина государственно-капиталистическую диктатуру, должно быть совершенно необъяснимым расхождение линии Сталина и линии Бухарина (разве что с точки зрения политического соперничества). Однако советская бюрократия сталинского образца отнюдь не была чистым выражением господства государственного капитализма. В классовом же отношении это вообще не была буржуазная или капиталистическая бюрократия.

Однако какова была природа этой бюрократии? Была ли она, как и любая бюрократия, лишь обслуживающим интересы господствующего класса слоем, пусть и приобретшим некую относительную самостоятельность?

На этот вопрос следует ответить отрицательно. Национализация основных средств производства и сосредоточение руководства экономикой в руках государства создали ситуацию, приближающуюся к той какая сложилась в азиатском способе производства: советская бюрократия совпала (но, в отличии от азиатского способа производства, только в тенденции) с господствующим классом[32-2].

Однако в 20-е годы советская бюрократия еще не может быть названа классом в собственном смысле слова, и даже классом, выступающим в форме сословия. Административная власть этой бюрократии не была следствием занимаемого ею социально-экономического положения, наоборот - ее социально-экономическое положение вытекало из занимаемых административных постов и с утратой моментально менялось. Административные прерогативы бюрократии не передавались по наследству. Лишь к концу существования советской системы бюрократия приблизилась к превращению в класс, но так и не перешла этой грани.

Такая ситуация не возникла бы в условиях социалистической революции, если бы государство сразу стало превращаться в не государство в собственном смысле слова (то есть система управления обществом формировалась бы не как отдельная от остального общества структура, а была бы продуктом общественной самодеятельности граждан, результатом их социального творчества).

Необходимой предпосылкой для этого было бы завоевание условий, при которых государственный аппарат формировался бы рабочим классом и функционировал при его прямом участии и контроле. Однако в ходе экономической и политической борьбы 1917-1922 годов выявилось поражение рабочего класса в схватке с бюрократией за рычаги экономической и политической власти. Бюрократия, хотя и пойдя на компромисс, и уступив, в порядке этого компромисса, некоторые второстепенные каналы влияния рабочему классу, получила реальную возможность претендовать на политическую монополию и монополию экономического управления.

Таким образом, советская бюрократия сделала шаг к образованию своеобразного господствующего класса, занимающего это место благодаря сосредоточению в ее руках как функций управления экономикой, так и фактического распоряжения средствами и результатами производства. Политическим лидером, наиболее последовательно выразившим эти стремления новой советской бюрократии, и оказался И.В. Сталин.

Советская бюрократия и политически, и по составу была тесно связана со своим союзником (рабочим классом), но все же преимущественно ее составляли выходцы из низших и средних слоев старых служилых сословий, выдвинувшиеся на высшие должности в ходе революции. Главной социально-экономической детерминантой ее позиции стало, в таких условиях, не столько ее происхождение, сколько ее фактическое положение как центрального звена экономического и политического управления. В этом ее положении присутствовала и буржуазная (государственно-капиталистическая) составляющая - но только как элемент (и даже осколок) в ряду других. Свою эксплуататорскую функцию (которая к тому же была не основной, второстепенной для данного социального слоя) эта бюрократия осуществляла преимущественно не капиталистическими методами[32-3]. И в любом случае она была кровно заинтересована воспрепятствовать реставрации частнохозяйственного капитализма.

Таким образом, советское общество можно интерпретировать как своеобразное «буржуазное общество без буржуазии». Речь в данном случае идет не об известных словах Ленина из «Государства и революции» о буржуазном праве и охраняющем его буржуазном государстве без буржуазии. Речь не идет о неизбежных элементах преемственности между буржуазным и социалистическим обществом. Речь идет о глубоко противоречивом сочетании буржуазных и небуржуазных (антибуржуазных) элементов в советском строе. Своеобразие ситуации состояло в том, что наличие элементов буржуазных отношений, в силу их нецелостного характера, не обеспечивало существования адекватных им классов и социальных групп. Более того, к середине 30-х годов эти социальные группы практически полностью исчезли.

32.6. Противоречия НЭПа и выход из них

Не следует думать, что обрисованные выше контуры сталинского подхода к социалистическому строительству в СССР были сколько-нибудь внятно сформулированной Сталиным (хотя бы для себя самого) теоретической концепцией. В своем отношении к перспективам социализма Сталин действовал (как и всегда) чисто эмпирически, ощупью, реагируя на насущные хозяйственные и политические проблемы по мере их возникновения.

Итак, сложившаяся в нэповский период в СССР социально экономическая структура имела два основных уклада - государственную промышленность и мелкобуржуазное (а во многом и добуржуазное) крестьянское сельскохозяйственное производство. Кроме того, существовал капиталистический уклад (представленный мелким производством и торговлей), кооперативный и государственнокапиталистический. Уклад государственной промышленности представлял собой плод определенного союза между бюрократией и пролетариатом при ведущей роли первой. На этом же союзе, дополненном еще и компромиссом с крестьянством и мелким капиталом, покоилась и вся социально-экономическая система СССР начала 20-х годов. Но как долго могла продержаться эта конструкция?

Пока НЭП обеспечивал быстрое восстановление народного хозяйства СССР, Сталин был горячим поклонником и защитником линии Бухарина, и вместе с ним активно выступал против Троцкого, требовавшего форсировать рост социалистических-элементов в экономической системе Советской России, и Преображенского, считавшего невозможным избежать экономического нажима на крестьянство. Когда же Сталин столкнулся с объективными противоречиями нэповской эволюции, что нагляднее всего выразилось в трудностях с хлебозаготовками, он первоначально не ставил вопрос об изменении всей экономической стратегии, а реагировал непосредственно на возникшие затруднения. В основе этих затруднений лежало желание крестьянства получать именно тот товарный эквивалент продаваемому зерну, который нужен ему, а не мириться с заниженными хлебными ценами и завышенными ценами на товары крестьянского спроса ради роста тяжелой промышленности. Кроме того, не получая желаемой отдачи от продажи зерна, крестьянство не имело стимулов и далее расширять производство товарного хлеба.

Чтобы получить крестьянский хлеб для целей индустриализации, надо было или менять структуру промышленного роста в пользу наращивания производства предметов потребления, сельхозинвентаря и сельхозмашин, сокращая тем самым возможности роста тяжелой промышленности, либо обеспечить откачку этого хлеба не через обычную куплю-продажу или товарообмен. Сталин первоначально испробовал известный по гражданской войне метод - чрезвычайные меры при хлебозаготовках, принуждение крестьян продавать необходимое количество хлеба по фиксированным государством ценам. Однако ответ крестьян на применение таких методов также был известен по гражданской войне - страна встала перед призраком крестьянской «хлебной стачки» (то есть сокращения посевов).

Встав перед фактом неэффективности чрезвычайных мер, Сталин в 1928-1929 гг. без колебаний пошел на плагиат у левой оппозиции, сделав ставку на социалистическое преобразование деревни, т.е. на производственное кооперирование крестьянства. Однако, уже в 1929 г. ему стало ясно, что этот подход не даст немедленных результатов, ибо чтобы вовлечь крестьян в производственные кооперативы (артели) путем хозяйственного примера, нужно обеспечить приток в деревню машинной техники в таких размерах, которые в ближайшие годы были не под силу советской промышленности, обеспечить массовую подготовку кадров, способных управлять крупным механизированным сельскохозяйственным производством и т.д. Именно поэтому произошел переход к политике принудительной форсированной коллективизации, крестьянские кооперативы были уничтожены и замещены колхозами, сконструированными как полугосударственные предприятия, ставшие составной частью государственного механизма, обеспечивающего не только принудительное изъятие, но принудительное производство сельхозпродуктов.

Достаточно ясно, что этот переход нисколько не зависел от социалистических лозунгов, которыми он прикрывался. Ведь одновременно со сталинской коллективизацией уничтожались те социализированные формы экономических отношений в деревне (и не только в деревне), которые были продуктом усилий по ее социалистическому преобразованию в предшествующее десятилетие. Были ликвидированы коммуны, ТОЗы, все сбыто-снабженческие, кредитные (ссудносберегательные), машинопрокатные и иные крестьянские кооперативы, а кадры крестьянской кооперации подведены под раскулачивание. В городах была ликвидирована система потребительской и жилищно-арендной кооперации.

Хозяйственный нажим осуществлялся не только на крестьянство, но и на рабочих. Инфляционное финансирование индустриализации, как и сокращение производства продовольствия и сельскохозяйственного сырья, привели к падению реального жизненного уровня не только крестьянства, но и рабочего класса. Однако та часть крестьянства, которая переходила в ряды рабочих, выигрывала как в уровне потребления, так и в социальном статусе.

32.7. Социализм или государственный капитализм?

Одним из сильных возражений против концепций, отрицающих социалистический характер советского общества, является указание на тот существенный социальный прогресс, который был достигнут в ходе его развития, - прогресс, выходящий за рамки того, что было возможно и допустимо в буржуазном обществе.

Однако если трезво вычленить именно те составляющие социального прогресса, которые выходят за рамки буржуазнодопустимого, то окажется, что СССР добился многого - и все же не настолько, чтобы заслужить звание социалистического общества.

Бесплатное школьное образование? Это мера вполне буржуазнодемократическая. Бесплатное высшее образование за государственный счет? Да, до сих пор почти ни в одной буржуазной стране эта мера не была распространена на всех студентов. Бесплатное здравоохранение? То же самое - оно есть, но в ограниченных масштабах. Отсутствие безработицы? Вот здесь отличие коренное. Ни одна буржуазная страна до сих пор была не в состоянии подчинить процесс накопления капитала в национальных масштабах задаче обеспечения полной занятости, поскольку это противоречит коренным основам капиталистического строя.

Другая сторона вопроса заключается в том, что вся экономическая и социальная эволюция советского общества представала перед нами в социалистической оболочке. Безжалостное снижение потребления широких масс ради индустриализации, и варварская экспроприация крестьянства для этих же целей - "социализм". Новые отрасли промышленности - "социализм". Снижение уровня неграмотности - "социализм". Начало роста потребления во второй половине 30-х годов - "социализм".

Таким образом, действительно социалистические меры и действительно социалистические формы развития оказались соединены с чисто буржуазным прогрессом и окрасили его в собственные "красные" тона.

Лидер "децистов" Т.В. Сапронов в 1931 году характеризовал социально-экономический строй СССР как "уродливый госкапитализм"[32-4], однако его аргументация была скорее эмоциональной, чем теоретической. Отстранение рабочих от реального владения и распоряжения средствами производства и наличие эксплуататорских черт в деятельности бюрократии он считал достаточным основанием для своего утверждения. Но была ли эта эксплуатация именно капиталистической? Пока никто не доказал, что бюрократия в СССР эксплуатировала трудящихся, прежде всего, ради производства прибавочной стоимости.

Поэтому я отказываю советскому строю в праве называться также и государственным капитализмом, хотя и признаю наличие элементов госкапитализма в советском строе.

Был ли это элементы государственного капитализма в виде контроля и ограничения частного предпринимательства пролетарским государством? Да, в той мере и поскольку, поскольку на начальном этапе своего развития последнее отчасти сохраняло пролетарский характер, а частнокапиталистические элементы не были полностью экспроприированы.

Был ли это элементы государственного капитализма, основанные на экспроприации частных капиталистов и замене их государственными чиновниками? Да, в той части, в какой государственные предприятия были организованы на капиталистических принципах (конкуренция, коммерческий расчет, наемный труд, сдельщина...). Однако уже в 30-е годы мы имеем не нечто вроде частнопредпринимательской экономики, управляемой государственными чиновниками, а национальный капитал, преобразованный на принципах единого общественного хозяйства. Экономический расчет в СССР, как и распределение труда между отраслями производства, во всяком случае, не были подчинены критерию прибыльности, да и сама прибыльность не была следствием слепой игры стихийных сил рынка.

Конечно, можно найти в экономической системе СССР многие атрибуты товарного хозяйства, и некоторые из них даже не были формальными. Можно назвать эту систему вырожденной формой рынка. Но с таким же успехом можно и товарное хозяйство представить как вырожденную форму планомерной организации всего общественного производства.

Социалистические элементы были представлены в советском строе в нецелостном, усеченном, деформированном виде, и точно также дело обстояло и с объективно рождавшимися на почве индустриального (а отчасти и доиндустриального) производства капиталистическими элементами. Они тоже были нецелостными, усеченными, деформированными и причудливо переплетались с социалистическими элементами.

В этих условиях само существование такой «мозаичной» системы, состоявшей из смешанных, разнородных (гетерогенных), да к тому же еще и деформированных элементов, как и вектор ее развития, определялись силой политической и идеологической надстройки. А эта надстройка была представлена пролетарскими и мелкобуржуазными элементами (главным образом «служащими» из рядов городской мелкой буржуазии), и в политическом отношении, во всяком случае, антикапиталистическими элементами. Существенную роль играло также формирование антибуржуазной культурной традиции. Существенную потому, что эта культурная тенденция играла важнейшую компенсаторную роль, восполняла недостаток материально-технических, экономических, социальных и политических предпосылок социализма[32-5].

Исключительная роль политической надстройки в условиях, когда классовой опорой государства было меньшинство населения, да к тому же в социально-культурном отношении не готовое к самоорганизации в формах, адекватных социалистическим общественным отношениям, породила неизбежную и глубокую бюрократизацию политического строя. Бюрократия оказалась ведущей цементирующей социальной силой и для экономического строя, и для социальных отношений.

32.8. Советский строй 30-х годов как разновидность бонапартизма

В более широком контексте разрушение обоих компромиссов бюрократии - с крестьянством и с пролетариатом - стало следствием объективной логики задач поздней буржуазной революции, функцию решения которых приняла на себя советская бюрократия. Напомню, это были задачи догоняющей модернизации, понимавшиеся тогда в терминах индустриализации и перехода к крупному общественному земледелию.

Бюрократия встала перед необходимостью жесткой концентрации хозяйственных ресурсов для проведения догоняющей модернизации (что получило позднее отражение в термине «мобилизационная экономика»). Такая концентрация и материальных ресурсов, и трудовых усилий была возможна лишь за счет сильнейшего нажима - как на рабочий класс, так и на крестьянство. Экономическое соревнование с капиталистическим укладом было прекращено, и остатки буржуазии, допущенной НЭПом, были ликвидированы административным давлением, а мелкобуржуазное крестьянство сметено коллективизацией. Угроза с этой стороны была ликвидирована - но вовсе не ради интересов рабочего класса и «строительства социализма».

Прежние формы компромисса были отброшены - не без ожесточенной политической борьбы, занявшей почти все 20-е годы, - и политика, проводившаяся с 1929 года, знаменовала собой окончательный переход к своеобразному советскому бонапартизму. Правда, для этого пришлось серьезнейшим образом ревизовать прежние установки большевизма - как идейные (например, партийная программа была просто забыта), так и организационные (стремительный отказ от внутрипартийной демократии), - и основательно изменить персональный состав большевистской партии, в конечном итоге превратив ее в период второй половины 20-х - начале 30-х годов в иную политическую организацию, хотя и под старым названием.

Как и любые разновидности бонапартизма, советский был основан на лавировании между противоположными интересами классов и социальных слоев - в данном случае между интересами разросшегося слоя бюрократии и трудящихся классов (как рабочих, так и крестьян). Своеобразие советского бонапартизма заключалось в том, что здесь бюрократия не только превращалась в арбитра борющихся классов, стоя как бы над ними, а на деле достигая компромисса между ними, но в пользу одной из сторон. Она сама была одной из сторон компромисса и арбитром в своем собственном деле. Это было бы невозможно, если бы в советском строе не действовали некоторое время механизмы самоограничения бюрократии, степень которого не стоит преувеличивать, но которое было реальным фактом, на котором только и могла основываться мобилизующая роль бюрократии в деле модернизации[32-6]. Это самоограничение, вместе с успехами модернизации, постепенно стало все больше и больше предаваться забвению, и на бюрократию к середине 30-х гг. закапал золотой дождичек строго отмеренных привилегий - одновременно с радикальной кровавой чисткой ее от носителей старых большевистских традиций.

Победа сталинской линии не была простым следствием объективно более прагматического решения проблемы перспектив развития СССР. Это решение было чревато серьезными идейными, политическими и социальными конфликтами. Ведь программы его противников также не были ошибочными от начала до конца, и содержали в себе рациональные элементы, от которых Сталин во многом отказался.

Если программа Бухарина не могла быть надежной основой для строительства социализма, не решая вопрос о социально-политических последствиях хозяйственного подъема буржуазных и мелкобуржуазных слоев, то содержавшиеся в ней стремление к поддержанию баланса экономических интересов между пролетариатом и крестьянством, и в связи с этим - выбор экономически сбалансированных темпов индустриализации, и опора на принципы добровольности и экономической заинтересованности в деле кооперирования крестьянства, были вполне рациональными. Если программа Троцкого переоценивала готовность тогдашнего капитализма даже в наиболее развитых странах к социалистической революции, то делавшийся в ней упор на инициативу и самодеятельность рабочего класса и необходимую для этого политическую демократию, хотя вряд ли мог привести страну к подлинному социализму, все же мог послужить важным фактором большей устойчивости и гибкости советского строя, его способности к дальнейшей прогрессивной эволюции. По своему объективному смыслу именно эта программа могла заложить основы для дальнейшей эволюции советского строя в сторону действительного социализма (по мере накопления необходимых социально-экономических и социально-культурных предпосылок и изменения международных условий).

Однако Сталин, выражая в первую очередь интересы бюрократии, не мог принимать таких установок. Более того, по своим личным качествам он был достойным представителем того социального слоя, интересы которого выражал. Неглупый и начитанный, обладавший прекрасной памятью, способный быстро учиться и вникать в довольно сложные практические вопросы, он умел также быстро реагировать на изменявшиеся обстоятельства общественной жизни и был мастером политической интриги, обладал упорством в достижении цели, умел располагать к себе людей. В тоже время Сталин отличался маниакальной подозрительностью и злопамятностью, был склонен к упрощенчеству в области теории и практически полностью неспособен к овладению наиболее фундаментальными теоретическими дисциплинами. Теория никогда не была для него руководством к действию, а служила лишь идеологическому оформлению принимаемых политических решений. Однако некоторые постулаты марксизма (нередко в своеобразной интерпретации) Сталин воспринимал как полезные и действенные принципы, необходимые для руководства государством и массами, а потому и превращавшиеся для него в обязательные догмы.

Разумеется, такой подход сталкивал Сталина с представителями как правой, так и левой оппозиции, обладавшими значительным авторитетом в партии, а потенциально - и с большинством представителей старой партийной гвардии, которые могли расценить действия Сталина как предательство идеалов революции (что во многом соответствовало действительности).

Поэтому все двадцатые годы были для Сталина временем ожесточенной схватки за власть, окончательная победа в которой была достигнута лишь в середине 30-х гг. Для этого Сталину потребовалось политическое, а в значительной мере - и физическое истребление как реальной, так и потенциальной оппозиции в ходе развязывания кампании всеобщей политической подозрительности. Поскольку большинство ВКП(б) смирилось со свертыванием внутрипартийной демократии и передало монополию на принятие решений централизованной партийной бюрократии, оно тем самым открыло дорогу к собственному уничтожению в ходе инспирированных сверху кровавых чисток.

Масштаб репрессий определялся не только задачами борьбы за власть, но и личными качествами Сталина, болезненно опасавшегося любой потенциальной возможности инакомыслия. Поэтому он не смог обойтись без организации в 1937 - 1938 годах разнузданной политической истерии по поиску «врагов народа», унесшей заодно мимоходом и жизни множества верных приверженцев Сталина. Эта истерия была приостановлена Сталиным только тогда, когда она стала угрожать полным развалом всей системе партийногосударственного управления.

Гораздо сложнее было справиться с социальным недовольством сначала крестьянства, а затем и пролетариата, уязвленных наступлением на их интересы в ходе индустриализации. Если рабочие хоть как-то могли мириться с временным падением жизненного уровня, поскольку индустриализация действительно открывала перед ними дополнительные перспективы (что касается и кадровых рабочих, и, в особенности, хлынувшего в 30-е годы потока выходцев из деревни), то гораздо сложнее передовой части рабочего класса было смириться с выхолащиванием их статуса господствующего класса, с глушением или бюрократической формализацией любой инициативы, с отстранением от решения любых производственных вопросов. Короткий всплеск в начале 30-х гг. инициатив рабочего класса, связанных с надеждами, порожденными ускоренной индустриализацией, был либо задавлен (встречное планирование, бригадная организация труда), либо формализован бюрократией (как это произошло с социалистическим соревнованием и стахановским движением).

В совокупности эти проблемы предопределили выбор бюрократией и ее лидером - Сталиным - антидемократической, тяготеющей к тоталитаризму модели общественно-политического устройства СССР.

32.9. Бюрократический бонапартизм и социалистическая революция

Итак, бюрократия приступила к решению задач буржуазной модернизации... Постойте! Но как же с социалистической революцией, о перспективах которой так много было рассуждений выше?

Характер фактически происходившей российской революции можно сформулировать следующим образом. Советская Россия осуществляла две революции одновременно, но они носили по отношению друг к другу не равнозначный характер. Одна из них - раннесоциалистическая - послужила оболочкой для другой - позднекапиталистической - в силу своеобразной расстановки классовых сил.

Попытки проведения раннесоциалистической революции постигла именно та судьба, которая и должна была их постигнуть. Постольку, поскольку для социалистических преобразований все же были некоторые, хотя и очень незрелые, предпосылки в виде капиталистического промышленного уклада, возникли весьма значимые социалистические формы, охватывающие некоторые стороны социально-экономических отношений. Классовый, политический и идеологический импульс Октября был достаточно силен, и к тому же он подкреплялся заинтересованностью советской бюрократии в сохранении идейно-политической оболочки великой революции, служащей оправданием власти бюрократии. Кроме того, использование этих форм позволяло мобилизовать энергию и энтузиазм рабочего класса. Да и формы государственного централизованного управления национализированной промышленностью, обладая определенной схожестью с предполагаемыми чертами социалистического планового хозяйства, позволяли отождествлять одно с другим.

Некоторая устойчивость этих форм определялась еще и международным положением СССР. Их наличие позволяло СССР занять особое место в мировом хозяйстве и в мировой политике, провести линию твердого внешнеторгового протекционизма в социалистической плановой оболочке, да еще и опереться на поддержку международного рабочего движения, противопоставив себя, как «форпост социализма», «капиталистическому окружению» (тем более что наличие реальных социалистических элементов давало на это основания и было действенным средством давления на мировую буржуазию). Однако эти социалистические формы не развились, да и не могли развиться в основы социально-экономического строя, сложившегося в СССР. Более того, имевшиеся элементы социализма сложились в уродливом, деформированном виде (что может служить оправданием применению образного выражения «мутантный социализм» - но не по отношению ко всему советскому строю, а только по отношению к этим элементам).

Если все это обстояло так, то откуда же взялся ожесточенный конфликт двух мировых систем, и убежденность обеих враждующих сторон в их несхожести и непримиримости? Почему СССР именовался социалистической страной? Неужели все это было лишь обманчивой внешней формой, чистой иллюзией?

Нет. Можно смело утверждать, что социально-экономическая форма производства, свойственная социализму (социалистические производственные отношения), с одной стороны, не соответствовала уровню производительных сил СССР, и постольку ее существо подрывалось, выхолащивалось (особенно при попытке сделать эти отношения всеобъемлющими), сами отношения уродовались, деформировались. Однако, с другой стороны, это насильственное, неадекватное материальным условиям производства развитие социалистических отношений вширь придавливало свободное развертывание буржуазных отношений, не давало им сложиться в адекватных формах и приобрести господствующий характер. С этой точки зрения советский строй можно назвать «запертым» капитализмом.

Такое положение, разумеется, не могло сохраняться вечно (и, в конце концов, зависимость производственных отношений от уровня и характера производительных сил проявила себя с непреодолимой силой). Но поскольку такое положение сохранялось, СССР не мог стать буржуазным государством, а его строй не мог сложиться как строй капитализма, хотя бы даже и государственного. С точки же зрения социально-политической и вовсе не было никаких оснований считать СССР буржуазным государством (хотя и пролетарский его характер также сомнителен).

Социалистическая форма длительное время играла активную роль по отношению к буржуазному содержанию. И, как я уже сказал, во многом эта роль поддерживалась своеобразной классовой и политической природой советского государства.

Таким образом, советский «социализм» сложился первоначально как незавершенное переходное общество с бонапартистской надстройкой, социально-экономической основой которого было решение задач догоняющей буржуазной модернизации без буржуазии и в оболочке социалистических форм хозяйствования.

Этот результат вполне подтверждает высказанную в общей форме мысль Ф. Энгельса, приведенную им в письме Вере Засулич, по поводу возможной революции в России: «Люди, хвалившиеся тем, что сделали революции, всегда убеждались на другой день, что они не знали, что делали - что сделанная революция совсем не похожа на ту, которую они хотели сделать. Это то, что Гегель называл иронией истории, той иронией, которой избежали немногие исторические деятели»[32-7].

Это была неустойчивая, разнородная, «несбалансированная» конструкция, элементы которой удерживались вместе силой политической надстройки, и которая со временем неизбежно начала разлагаться, выхолащивая и вытесняя менее прочные социалистические формы, впрочем, отчасти сохраняя то из них, что диктовалось общими условиями развития позднеиндустриальной стадии развития производительных сил общества (и что параллельно, хотя и в несколько других социально-экономических формах, развивалось в странах капиталистического «ядра»). Такое развитие социально-экономических последствий российской революции с точки зрения имевшихся материальных предпосылок было наиболее вероятным. Что же касается политической формы этого процесса, сопряженной с произволом времен сталинской диктатуры, то здесь как раз были возможны варианты, борьба вокруг которых, собственно, и была реальной подоплекой политических конфликтов 20-х - 30-х годов.

32.10. Социально-экономические основы советского строя: некоторые итоги «строительства социализма»

Советский опыт был исторически не случайной попыткой формирования альтернативной капитализму системы, и в своеобразной форме выражал необходимость разрешения назревших противоречий развития мирового капитализма (особенно периферийного), причем уже не в чисто буржуазных формах. Возможность появления таких небуржуазных форм (хотя и в ограниченных пределах, не дающих им развернуться в целостную систему) уже была создана развитием мирового капитализма и его противоречий в начале XX века и его отсталого варианта в России: с одной стороны, - сверхэксплуатация рабочих, колониальные захваты, мировая война за передел рынков и территорий и т.д.; с другой - рост обобществления производства, доходящий до образования международных монополий, рост боевитости, организованности и классового самосознания рабочего класса.

Буржуазия в значительной мере утратила социальный потенциал разрешения этих противоречий не в разрушительных, гибельных для нее самой формах, что проявилось в кошмаре Первой мировой войны и особенно гротескные формы приняло как раз в России. Поэтому импульс разрешения данных противоречий исходил от международного рабочего и социалистического движения (которое само есть одно из следствий развития капитализма).

В большинстве стран этот импульс лишь заставил буржуазию искать формы серьезного, не поверхностного социального компромисса с пролетариатом. И только в Российской империи в силу исторически случайного (с точки зрения всемирно-исторического процесса) сочетания обстоятельств капиталистическая буржуазия полностью утратила социальную инициативу, потеряла политическую власть и вообще была изжита как социальный слой (мелкая же буржуазия была сначала поставлена в неравноправное политическое положение, а затем были ликвидированы условия ее воспроизводства как таковой).

Если бы речь шла о социалистической революции, опирающейся не то чтобы на адекватные, а хотя бы на более или менее зрелые социально-экономические предпосылки (хотя бы на развитый индустриальный капитализм), то ведущую роль в процессе преобразования общественного строя заняли бы пролетарские и (если будет позволено употребить такой неологизм) постпролетарские слои. Однако для российского пролетариата (хотя бы в силу его малочисленности, не говоря об уровне его социальной зрелости) такая задача оказалась не по плечу. Стоит вспомнить, что свержение власти буржуазии в России было бы невозможно силами одного пролетариата, без крестьянской революции. И в условиях недостаточной силы основных противоборствующих классов на первый план исторической сцены неизбежно выдвинулась бюрократия.

Руководители большевиков догадывались об опасности такого поворота событий, и довольно близко подошли к осознанию его причин. В.И. Ленин, например, в ходе дискуссии о профсоюзах прямо говорил, что рабочий класс в России не способен самостоятельно осуществлять своего классового господства, не решаясь, однако, сделать вывод о том, что в подобных условиях классовое господство вообще рискует ускользнуть из рук пролетариата. Еще ближе к пониманию этой проблемы Ленин подошел в одном из писем, где сформулировал мысль о том, что пролетарский характер большевистской партии определяется не ее классовым составом, а идеологией ее тонкой руководящей прослойки, и что любой конфликт в среде этого тонкого слоя способен привести к поражению революции.

Вообще проблема бюрократического перерождения Советской власти сделалась на короткий период конца гражданской войны и начала НЭПа навязчивой идеей многих большевистских лидеров. Об этом писали и Ленин, и Бухарин, и Троцкий. Но чем ближе к безраздельной власти приближалась сталинская фракция в партии, тем менее популярной становилась эта тема, сведясь, в конце концов, к редким дежурным заклинаниям о борьбе с бюрократизмом, каковой дозволялось толковать исключительно как неисполнительность государственных служащих.

Хотя для социалистических отношений по существу не было достаточных предпосылок, классовая база революции сделала возможным появление форм социалистических отношений (не имевших под собой адекватного содержания). Появление форм этих отношений означало и наличие некоторых, усеченных элементов формального освобождения труда, которые проявляли себя в советской действительности (сначала прямые, а затем совещательные формы участия в управлении, сохранение контроля профсоюзов над условиями и режимом труда и отдыха рабочих, настойчивые попытки поиска более самостоятельных форм организации труда). Ростки социального творчества работников постоянно пытались пробиться через асфальтовую корку бюрократического господства, особенно тогда, когда бюрократия маневрировала, идя на частичные уступки и компромиссы.

В дальнейшем развитии революции происходило - в острой социально-политической борьбе - постепенное исчезновение, либо, в большинстве случаев, вырождение этих форм. Однако многие из них оставались официально признаваемыми общественными атрибутами (роль профсоюзов в контроле над условиями труда и отдыха, «социалистическое соревнование», социальные льготы рабочему классу и др.) и, более того, вытесняли собой все остальные социально-экономические формы. Вот почему социально-экономическое развитие 20-х - 30-х годов могло идеологически оформляться как строительство социализма.

Итак, сталинская модель социализма выступает как переходная экономическая структура, но весьма своеобразная. В чем же ее своеобразие? В том, что это было не просто сочетание капиталистических и социалистических производственных отношений (и соответствующих укладов), а более пестрая структура со значительным удельным весом докапиталистических отношений и укладов. Кроме того, социалистические отношения не имели в этой структуре адекватной социально-экономической базы, поддерживаясь в значительной мере политической и идеологической инерцией революции. Соответственно, социально-экономические противоречия сложившихся переходных отношений не толкали систему в сторону превращения в социалистическую целостность. Они толкали ее к превращению в буржуазную целостность, чему некоторое время препятствовала политическая и идеологическая надстройка, как и некоторые довольно глубоко укоренившиеся элементы социализма. Буржуазная социально-экономическая эволюция влекла за собой и формирование потенциала буржуазной политической эволюции. И угроза утраты имевшихся классово-политических позиций, угроза утраты власти вела к тому, что этот путь развития некоторое время политически блокировался.

Движение к социализму становилось в таких обстоятельствах возможным только в том случае, если бы был преодолен рубеж, за которым прекратилось бы развитие основ индустриального капитализма и началось накопление адекватных социально-экономических предпосылок социализма, то есть разложение капиталистических отношений и массовое образование переходных форм. Однако этот рубеж в СССР в основном не был достигнут.

Следует отметить, что концепция советского общества как незавершенного переходного периода восходит к работам Троцкого. Отличие моего взгляда заключается в признании советской переходной модели неспособной самостоятельно придти к социализму (или, во всяком случае, в оценке шансов такого перехода как крайне малых). Поэтому в моей интерпретации советскую социальноэкономическую систему скорее следует именовать не переходной, а промежуточной.

Бюрократия выступала в сталинской модернизации как социальный субститут устраненной буржуазии. Те задачи модернизации, которые ставила бюрократия, объективно отвечали национальным интересам. Они были по содержанию задачами национального буржуазного государства (промышленный переворот, защита территории и территориальная экспансия, защита позиций в мировой экономике), однако в специфическом преломлении, ибо включали существенный элемент классового компромисса как с рабочим классом, так и, в меньшей степени, с крестьянством (в меньшей - потому, что мелкобуржуазные и патриархальные слои в большинстве своем являются неизбежной жертвой промышленного переворота). Буржуазные цивилизационные задачи облекались постольку в оболочку социалистических лозунгов, а отчасти и социалистических форм, особенно в сфере распределения.

Система пребывала в результате в неустойчивом состоянии, сохраняя некоторое равновесие за счет балансирования между ее разнородными элементами и насильственного примирения этих элементов.

Однако объективная экономическая эволюция (технический прогресс, изменения в отраслевой структуре, разбухание и окостенение бюрократического аппарата, сокращение удельного веса сельского хозяйства, урбанизация, рост благосостояния и культурного уровня и т.д.) неизбежно расшатывала и подмывала сложившийся баланс. Он не мог быть сохранен в неизменном виде, и когда эволюция зашла достаточно далеко, он рухнул.

Фактически следует признать, что успешное завершение сталинского проекта создания «социалистической державы» в принципе не могло создать социально-экономическую и социально-политическую ситуацию, из которой открывался бы путь к «высшей фазе коммунизма». Сталинская модель переходного общества оказалась тупиковой, не содержащей в себе механизмов эволюции в коммунистическом направлении, и, более того, неадекватной даже задачам развития позднего буржуазного общества, позднего капитализма («позднее индустриальное общество» с элементами постиндустриализма).

Но возможен ли был выход (революционный? эволюционный?) из сталинской системы, открывавший путь к социализму?

К сожалению, такой выход был крайне маловероятен. Если некоторое накопление материальных и отчасти экономических предпосылок социализма и происходило в ходе эволюции советского общества, то вот социальные и идейно-политические предпосылки парадоксальным образом не укреплялись, а утрачивались. Советское общество опиралось на «патернализированный» (контролируемый и опекаемый) бюрократией рабочий класс, разочаровавшийся в «социализме» сталинского образца, и на бюрократическую элиту, в которой все сильнее прорастал импульс буржуазного перерождения.

Вопросы для самостоятельного изучения:

1. В каких условиях был поставлен вопрос о строительстве социализма «в одной, отдельно взятой стране»? Как вы оцениваете этот тезис?

2. Почему вокруг вопроса о строительстве социализма в одной стране развернулась острая полемика?

3. В чем состояли социально-политические причины бюрократизации советской власти и большевистской партии?

4. Каковы причины формирования «левой оппозиции» в ВКП(б)?

5. В чем заключалась привлекательность ставки на строительство социализма в СССР во что бы то ни стало?

6. Почему политический и организационный раскол в ВКП(б) не привел к формированию «второй партии»

7. Как бы вы могли оценить выдвигавшиеся в 20-е годы концепции движения к социализму (платформу партийного большинства, платформу «левой оппозиции», платформу группы сторонников Н.И.Бухарина)?

8. На какую социально-классовую базу опиралась советская власть в 20-е годы?

9. Какова была социально-экономическая роль бюрократии в СССР в 20-е годы? Можно ли назвать советскую бюрократию классом?

10. С какими противоречиями столкнулось развитие СССР на основах новой экономической политики? Какие предлагались варианты выхода из этих противоречий?

11. Можно ли охарактеризовать советскую социально-экономическую систему как государственный капитализм? Какие элементы государственного капитализма существовали в советском строе?

12. Какие основания есть для характеристики социально-политического строя СССР 20-х годов как разновидности бонапартизма?

13. Видите ли вы какие-либо основания для таких характеристик социально-экономического строя СССР 20-х - 30-х годов, как:

- «запертый» капитализм;

- буржуазная революция в оболочке раннесоциалистической;

- социалистические по форме отношения, охватывающие неадекватное им содержание;

- нецелостная система из разнородных социально-экономических элементов (каждый из которых так же носит нецелостный характер);

- промежуточная между капитализмом и социализмом социально-экономическая система, неспособная обеспечить переход к коммунистическому обществу?

Литература для самостоятельного изучения:

Протоколы и стенограммы съездов РКП(б) - ВКП(б):

• X съезд РКП(б). 8 марта — 16 марта 1921 г. Протоколы. Партиздат, 1933.

• XIII съезд РКП(б). Май 1924 года. Стенографический отчёт. М.: Госполитиздат, 1963.

• XIV съезд ВКП(б) 18-31 декабря 1925 г.: Стенографический отчет. М.-Л., 1926.

• XV конференция ВКП(б) 26 октября — 3 ноября 1926 г.: Стенографический отчет. М.-Л., 1927.

• XV съезд ВКП(б). Декабрь 1927 г. Стенографический отчет. М.: Госполитиздат, 1961.

• XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М.-Л.: Госиздат, 1930.

• (все эти стенограммы, кроме стенограммы XVII съезда, можно найти на сайте http://publ.lib.ru/ARCHIVES/K/KPSS/_KPSS.html#014)

• XVII съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. М.: Партиздат, 1934. http://soviet-history.com/conspects/17syezd_vkpb_part1.php

Выступления и статьи Бухарина посвященные проблемам первой пятилетки, коллективизации и политической линии Сталина:

• Бухарин Н.И. Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз. // Бухарин Н.И. Избранные произведения. М., 1988.

• Бухарин Н.И. Заметки экономиста (1928) // Бухарин Н. И. Избранные произведения. М.: Экономика, 1990

• (Либо: Бухарин Н.И. Заметки экономиста. К началу нового хозяйственного года. 30 сент. 1928 г. // Бухарин Н.И. Избранные произведения. М., 1988).

• Бухарин Н.И. Выступление на Объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 18 апреля 1929 г. // Бухарин Н.И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989.

Выступления и статьи Сталина против левой оппозиции:

• Сталин И.В. Троцкизм или ленинизм? Речь на пленуме коммунистической фракции ВЦСПС 19 ноября 1924 г. // Сталин И.В. Соч. т.6.

• Сталин И.В. О возможности построения социализма в нашей стране. 10 февраля 1926 г. // Сталин И.В. Соч. т.9

• Сталин И.В. Об оппозиционном блоке в ВКП(б). 26 октября 1926 г. // Сталин И.В. Соч. т.9

• Сталин И.В. Троцкистская оппозиция прежде и теперь. Речь на заседании объединенного пленума ЦК и ЦИК ВКП(б) 23 октября 1927 г. // Сталин И.В. Соч. т.10

• Партия и оппозиция. Речь на XVI Московской губернской партконференции 23 ноября 1927 г. // Сталин И.В. Соч. т.10

Выступления и статьи Сталина против «правого уклона», по вопросам коллективизации и ликвидации кулачества:

• О правой опасности в ВКП(б). Речь на пленуме МК и МКК ВКП(б) 19 октября 1928 г. // Сталин И.В. Соч. т.11

• Группа Бухарина и правый уклон в нашей партии. Из выступлений на объединенном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б) в конце января и в начале февраля 1929 г. (Краткая запись) // Сталин И.В. Соч. т.11

• О правом уклоне в ВКП(б). Речь на пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 г. (Стенограмма) // Сталин И.В. Соч. т.12

• Год великого перелома. К XII годовщине Октября. // Сталин И.В. Соч. т.12

• Сталин И.В. К вопросам аграрной политики в СССР. Речь на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г. // Сталин И.В. Во просы ленинизма. Изд. 11-ое. М.: Госполитиздат. 1952.

• Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения // Сталин И.В. Соч. т.12

• К вопросу о политике ликвидации кулачества, как класса. // Сталин И.В. Соч. т.12

• Ответ товарищам свердловцам. // Сталин И.В. Соч. т.12 Все тома Сочинений И.В.Сталина смотри на сайте: http://www.hrono.m/libris/stalin/

Статьи Преображенского, посвященные закономерностям становления социализма:

• Преображенский Е. Экономические заметки // Большевик. 1926. №6.

• Преображенский Е.А. Новая экономика (теория и практика): 1922 -1928 гг. т. I. Опыт теоретического анализа советского хозяйства; т. II. Конкретный анализ советского хозяйства / Сост. М.М. Горинов, С.В. Цакунов. - М.: Изд-во Главархива Москвы, 2008

• Преображенский Е.А. Основной закон социалистического накопления // Вопросы экономики. 1988. № 9.

Полемические работы Троцкого:

• Троцкий Л.Д. Новый курс. http://magister.msk.ru/librarv/trotskv/trotl015.htm

• Троцкий Л.Д. Уроки Октября (с приложением критических материалов 1924 года). СПб.: Лениздат, 1991.

• Троцкий Л.Д. К социализму или к капитализму? М.-Л. 1926.

• Троцкий Л. Преданная революция (Что такое СССР и куда он идет?). М.: НИИ Культуры, 1991.

• Троцкий Л.Д. Классовая природа советского государства. Проблемы Четвертого Интернационала.

http://revkom.com/index.htm?/biblioteka/bulleteni/36-37/01soderzhanie.htm

Другие сочинения Троцкого можно найти в следующих источниках:

• http://роiit-kniga.narod.ru/trotsky_book.html

• http://www.1917.com/Marxism/Trotskv/CW/

• http://magister.msk.ru/library/trotsky/trotsky.htm

Еще ряд работ Троцкого можно найти в этом источнике:

• Архив Троцкого в 9 томах. Редактор-составитель Ю.Г.Фельштинский. http://www.lib.ru/TROCKIJ/

Материалы левой оппозиции:

• Бюллетень Оппозиции (Большевиков-ленинцев)

• http://web.mit.edu/people/fik/BO/index.html

Материалы и документы по истории коммунистического сопротивления в СССР:

• Коммунистическая оппозиция в СССР, в 2-х т. М.: 1990.

Воспоминания французского анархиста, участника русской революции и оппозиции Сталину:

• Серж В. От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера. М.: НПЦ «Праксис», Оренбург: Оренбургская книга, 2001.

Известный венгерский историк-русист, с марксистских позиций предлагает анализ альтернативных концепций развития СССР в 20-е годы XX века с объяснением причин победы сталинской линии:

• Краус Т. Советский термидор. Духовные предпосылки сталинского поворота (1917-1928). Венгерский институт русистики. Будапешт, 1997.

Самая известная биография Троцкого, раскрывающая его политическую позицию и причины его поражения:

• Исаак Дойчер. Троцкий. Безоружный пророк. 1921-1929. М.: ЗАО Центрполиграф, 2006.

• Исаак Дойчер. Троцкий. Изгнанный пророк. 1929-1940. М.: ЗАО Центр-полиграф, 2006.

Эти книги с различных сторон анализируют существо социально-экономических проблем, вызвавших внутреннюю борьбу в большевистской партии:

• Колганов А.И. Путь к социализму: трагедия и подвиг. М.: Экономика, 1990.

• Мандел Э. Власть и деньги. Общая теория бюрократии. М.: Экономическая демократия, 1992.

• Роговин И.З. Серия книг «Была ли альтернатива?» (Первые две: Троцкизм: взгляд через годы,. М.: Терра, 1992; Власть и оппозиции. М.: Товарищество «Журнал Театр», М.: 1993).

О «бюрократическом коллективизме»:

• Роговин И.З. Конец означает начало. Часть 2, гл. XVII - XVIII. М.: 2002

Воспоминания одного из немногих уцелевших участников левой оппозиции:

• Абрамович И.Л. Воспоминания и взгляды. В двух книгах. М.: ООО студия "КРУК". 2004

• http://www.lib.ru/MEMUARY/ABRAMOWICH/abramowich1.txt

• http://www.lib.ru/MEMUARY/ABRAMOWICH/abramowich2.txt

Концепция строя СССР как госкапитализма (основоположником этой концепции был известный немецкий левый коммунист Отто Рюле, высказавший ее еще в 1921 году, затем на этих позициях стояла «рабочая оппозиция», «децисты» и группа Смирнова-Сапронова, однако развернутого теоретического обоснования они не дали):

• Тони Клифф. Государственный капитализм в России

• http://www.marksizm.info/content/view/5155/60

• или: http://revsoc.org/archives/891

Этот автор «открыл» госкапитализм в СССР независимо от Тони Клиффа:

• Здоров АЛ. Государственный капитализм и модернизация Советского Союза: Марксистский анализ советского общества. Серия "Размышляя о марксизме". Изд. 3-е. М.: URSS, 2007.