К. МАРКС ДЕНЕЖНЫЙ КРИЗИС В ЕВРОПЕ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

К. МАРКС

ДЕНЕЖНЫЙ КРИЗИС В ЕВРОПЕ

Лондон, 3 октября 1856 г.

Всеобщий торговый кризис, возникший в Европе приблизительно осенью 1847 г. и длившийся до весны 1848 г., открылся паникой на лондонском денежном рынке, которая началась в последних числах апреля и достигла своей высшей точки 4 мая 1847 года. В течение этих дней все денежные сделки полностью приостановились; но начиная с 4 мая напряжение стало ослабевать, так что купцы и журналисты поздравляли друг друга с тем, что паника имела чисто случайный и преходящий характер. А каких-нибудь несколько месяцев спустя разразился торговый и промышленный кризис, по отношению к которому денежная паника была только симптомом и предвестником.

В настоящее время на европейских денежных рынках наблюдается волнение, аналогичное панике 1847 года. Однако аналогия здесь не полная. Вместо того чтобы, как в 1847 г., двигаться с запада на восток, из Лондона через Париж в Берлин и Вену, нынешняя паника движется с востока на запад. Начавшись в Германии, она оттуда распространилась на Париж и, наконец, достигла Лондона. Тогда медленный ход развития придавал панике местный характер; теперь же быстрота распространения сразу обнаруживает ее всеобщий характер. Тогда она длилась неделю или около того, теперь она продолжается уже три недели. Тогда лишь немногие подозревали в ней предвестника всеобщего кризиса; теперь никто в этом не сомневается, за исключением тех англичан, которые воображают, что делают историю, читая газету «Times». В то время даже самые дальновидные политики опасались лишь повторения кризисов 1825 и 1836 гг., сейчас они уверены в том, что имеют перед собой новое, дополненное издание не только кризиса 1847 г., но и революций 1848 года.

Тревога высших классов в Европе так же сильна, как и их разочарование. С середины 1849 г. они были всецело господами положения, и только война [Крымская война. Ред.] была единственным облаком на их социальном горизонте. Теперь, когда война окончилась или считается оконченной, они повсюду сталкиваются с тем же самым, с чем англичане столкнулись после сражения при Ватерлоо и заключения мира в 1815 г., когда вместо военных bulletins [сводок. Ред.] стали появляться сообщения о бедственном положении в сельском хозяйстве и промышленности. С целью спасти свою собственность они сделали тогда все, что могли, для разгрома масс и подавления революции. Теперь же они убеждаются, что сами были орудием революции в отношениях собственности, и притом революции более значительной, чем та, которую имели в виду революционеры 1848 года. Они стоят перед лицом всеобщего банкротства, которое, как им известно, должно совпасть с днем платежа в великом центре ссудного капитала в Париже. Как англичане, к своему удивлению, обнаружили после 1815 г., когда Каслри, «человек непреклонного долга», перерезал себе горло, что он был сумасшедший, так биржевые спекулянты в Европе уже начинают спрашивать сами себя, еще до того как полетела голова Бонапарта, был ли Бонапарт вообще когда-нибудь в здравом уме. Они знают, что все рынки переполнены импортными товарами; что все слои имущих классов, даже те, которые никогда прежде не заражались этой болезнью, теперь вовлечены в водоворот спекулятивного ажиотажа; что этого водоворота не миновала ни одна европейская страна и что правительства до конца исчерпали возможности своих налогоплательщиков. В 1848 г. события, непосредственно вызвавшие революцию, носили чисто политический характер, а именно: банкеты в пользу реформы во Франции, война Зондербунда в Швейцарии, дебаты в Соединенном ландтаге в Берлине, испанские браки, споры из-за Шлезвиг-Гольштейна[62] и т. д., и когда солдаты революции — рабочие Парижа — провозгласили революцию 1848 г. социальной революцией, то для ее генералов это явилось такой же неожиданностью, как и для всего остального мира. Теперь же, напротив, еще до того как провозглашается политическая революция, все подразумевают революцию социальную и притом такую революцию, которая вызвана не подпольными заговорами тайных обществ среди рабочих, а открыто совершающимися махинациями разных Credits Mobiliers, принадлежащих самим правящим классам. Таким образом, к тревоге высших классов Европы присоединяется еще горечь сознания того, что самые их победы над революцией содействовали лишь созданию в 1857 г, материальных условий для осуществления тенденций 1848 года, существовавших лишь в идеале. Весь период от середины 1849 г. до настоящего времени представляется, таким образом, просто передышкой, дарованной историей старому европейскому обществу, чтобы оно могло в последний раз проявить в концентрированном виде все свои тенденции. В политике — поклонение сабле; в нравственности — всеобщая продажность и лицемерный возврат к разоблаченным уже суевериям; в политической экономии — мания обогащения без затраты труда на производство, — таковы тенденции, проявленные этим обществом в период его контрреволюционных оргий 1849–1856 годов.

С другой стороны, если мы сопоставим эффект этой кратковременной денежной паники с эффектом мадзиниевских и прочих прокламаций, то вся история иллюзий присяжных революционеров, начиная с 1849 г., сразу лишается своей таинственности. Они понятия не имеют об экономической жизни народов, они понятия не имеют о действительных условиях исторического развития, и, когда вспыхнет новая революция, они с большим правом, чем Пилат, смогут умыть руки и заявить, что они неповинны в кровопролитии.

Мы сказали, что нынешняя денежная паника в Европе возникла прежде всего в Германии. Газеты Бонапарта ухватились за это обстоятельство для того, чтобы снять с его режима подозрение в малейшей причастности к созданию этой паники.

«Правительство», — пишет парижская газета «Conslitutionnel»[63], — «пыталось даже после заключения мира сдержать дух предпринимательства, отсрочив предоставление нескольких новых концессий и запретив осуществление новых проектов с помощью биржи, К несчастью, оно больше ничего не могло сделать, оно не могло предотвратить все излишества. Но откуда эти излишества проистекают? Если часть их и возникла на французском рынке, то, конечно, лишь меньшая часть. Наши железнодорожные компании из духа соперничества, быть может, слишком поспешили с выпуском бон, выручка от которых предназначалась на расширение железнодорожной сети. Но это не вызвало бы затруднений, если бы не множество предприятий, внезапно возникших за границей. В особенности Германия, не принимавшая участия в войне, опрометчиво устремилась во всякого рода предприятия. Не имея достаточных собственных ресурсов, она обратилась к нашим, и так как официальный рынок был для нее закрыт, то наши спекулянты открыли ей доступ на черную биржу. Таким образом Франция сделалась центром космополитических спекуляций, которые могут обогатить чужие страны за счет ее национальных интересов. В результате сократилось предложение капитала на нашем денежном рынке, а наши ценные бумаги, находя меньше покупателей, подверглись обесценению, которое, при наличии стольких элементов богатства и процветания, вызывает недоумение публики».

Показав этот образчик императорско-официальной белиберды о причинах европейской паники, мы не можем не привести также пример того сорта оппозиции, который допускается при Бонапарте.

«Можно отрицать наличие кризиса», — заявляет газета «Assemblee Nationale»[64], — «однако нельзя не признать, что процветание несколько пошло на убыль, если принять в соображение недавнее сокращение доходов наших железных дорог, банковских ссуд под коммерческие векселя и сокращение вывозных пошлин за первые семь месяцев текущего года на двадцать пять миллионов франков».

Итак, в Германии все активные элементы буржуазии со времени контрреволюции 1849 г. посвятили свою энергию торгово-промышленной деятельности, подобно тому как мыслящая часть нации покинула философию ради естественных наук. Оставаясь в войне нейтральными, немцы накопили за время войны столько же капитала, сколько их соседи, французы, потеряли на войне. Обнаружив такое положение вещей у немцев, их быстро развивающуюся промышленность и накопление капитала, французский Credit Mobilier снизошел до признания немцев подходящим объектом для своих операций, ибо пассивный союз Бонапарта с Австрией уже привлек внимание этого Общества к неисследованным областям Австрии, Венгрии и Италии. Однако, показав пример и положив начало спекуляции в Германии, Credit Mobilier был сам изумлен обильной жатвой спекулятивных и кредитных учреждений, импульс к возникновению которых был дан самим же Credit Mobilier. В 1855–1856 гг. немцы получили вполне готовые мошеннические уставы французских Credits Mobiliers, подобно тому как в 1831 г. они получили из Франции готовые политические конституции[65]. Француз семнадцатого столетия изумился бы, увидев двор Людовика XIV, воспроизведенный в стократном размере по ту сторону Рейна; французы последнего десятилетия были не менее изумлены, увидев в Германии шестьдесят два национальных собрания, между тем как они сами с таким трудом произвели на свет всего лишь одно. В конце концов Германия вовсе не представляет собой страну децентрализации; все дело только в том, что централизация является в ней децентрализованной, так что вместо одного центра их существует множество. Поэтому такая страна оказалась вполне пригодной к тому, чтобы в самое короткое время и во всех направлениях начать разного рода махинации, которым научил ее Credit Mobilier, подобно тому как парижские моды распространяются в Германии быстрее, чем во Франции. Такова непосредственная причина того, что паника прежде всего возникла и шире всего распространилась в Германии. В одной из последующих статей мы дадим как историю самой паники, так и рассмотрение ее непосредственных причин.

Написано К. Марксом 3 октября 1856 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4833, 15 октября 1856 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского