Уроки.

Уроки.

Пожалуй, самым жестоким уроком для демо­кратии в славное героическое время первых буржуазных революций стало то обстоятельство (весьма существенное для понимания миссии права), что сами по себе лозунги свободы, даже получившие превосходное воплощение в сло­весных формулах исторических документов — деклараци­ях, конституциях и в сентенциях ряда властителей дум той поры, таких, как Жан-Жак Руссо, — сами по себе не только не обеспечивают фактическую реализацию свободы на прак­тике, но и, к несчастью, служат каким-то стимулом и чуть ли не идеальным оправданием, индульгенцией для бесче­ловечных кровавых дел, революционных драм.

Такой драмой, еще в обстановке восторга, вызванного французской революцией, стала страшная якобинская дик­татура, показавшая, что лозунги "идеального государства", "власти народа", "свободы и братства", причем сопровож­даемые практикой свободных выборов, могут прикрывать жесточайшее своеволие вождей — вожаков толпы и сти­хии. И именно эти годы сделали еще более очевидный тот неумолимый "социальный закон" (он, кажется, так и не до­шел до ума людей, несмотря на опыт предшествующих ре­волюционных сломов), что всякая революция неотделима от насилия. Насилия тем более страшного, что оно, прикры­тое героикой и революционным восторгом, благообразными формулами и фанатизмом, глубоко проникает в недра об­щества и уже в последующем долго-долго дает о себе знать

Поэтому революции, сколь бы ни были значительны их причины, объявленные цели и романтически обаятельна революционная героика, всегда жестоко бьют по людям, нередко прежде всего — по ее верным сынам и служите­лям (отсюда и знаменитая формула о том, что революция "пожирает своих детей").

Судя по всему, кровавая якобинская диктатура в те далекие годы не поколебала общего революционного настроя, порожденного революцией, долгое время воспринималась как некоторая оправданная издержка бурных революцион­ных событий, простительная для фанатов-революционеров. Тем более, что в те годы и впоследствии работал, казалось, чуть ли не единственный институт, будто бы обеспечиваю­щий незыблемость демократии, — свободные выборы. И пожалуй, только в нашем, XX веке, когда идеологи наибо­лее жестоких в истории человечества коммунистических режимов открыто называли якобинцев своими прямыми предшественниками, стало ясным, как чудовищный монстр революционного насилия и террора ворвался в жизнь лю­дей и затаился в ожидании новых жертв и потрясений.

Другой урок того же времени — это наполеоновское правление во Франции. И здесь под обаянием революционных лозунгов и революционной эйфории в жизнь общества вошли как бы родные сестры бескрайней революционной диктатуры — "революционная война" и "империя".

До настоящего времени мы еще не осознали с необходи­мой ясностью то существенное обстоятельство, что револю­ция — это не что иное, как известным образом облаго­роженная война, война за власть, осуществляемая теми же средствами, что и война, — война внутри страны; а война в свою очередь — не что иное, как беспощадное вооруженное насилие, в том числе неизбежно над невооруженными и не­причастными людьми, то есть террор, притом широкомас­штабный государственный террор. Ибо все обозначенные явления (и революция, и война, и террор) с точки зрения человеческих измерений — одинаковы, однопорядковы. И первое, и второе, и третье равным образом построены на насилии, на возможности прямого уничтожения людей, убий­ства. И первое, и второе, и третье одинаково могут быть от­несены к внеправовым явлениям — явлениям, находящимся "по ту сторону права" — там, где господствует хаос произво­ла, беспредел бесчинства и своеволия (оправдываемые при особых переломных исторических обстоятельствах только так, как может быть оправдана неотвратимая стихия).

И если ныне индивидуальный и групповой террор, ка­жется, получает всеобщее осуждение, то до нашего созна­ния никак не доходит тот факт, что другие родные сестры террора, революция и война, также имеют террористиче­скую природу и достойны не менее суровых оценок.

Наполеоновские войны, потрясшие Европу в начале XIX века, хотя и проходили под знаком очарованности лозунгами и романтической атмосферой французской революции (что стало позитивным фактором в мировом общественном разви­тии), в то же время — в какой-то мере легализовали практи­ку захватнических войн и принесли с собой чудовищные жертвы — в противовес ценностям возрожденческой культу­ры реанимировали средневековые стандарты традиционного общества, низвели жизнь человека до некой "просто потери".

Другая беда, происшедшая вслед за славными рево­люционными свершениями конца XVIII века, — это воцарившаяся в годы наполеоновского правления империя. И опять-таки здесь надлежит высказаться по одному из об­щих вопросов обществоведения. Суть вопроса в том, что власть, опирающаяся на насилие, легализованное революцией, тем более в обстановке победоносных революционных войн, неизбежно превращается в могущественную автори­тарную силу, которая в условиях обширных многонацио­нальных территорий приобретает имперский облик с импер­скими атрибутами. А отсюда еще одно несчастье — прише­ствие и воцарение среди населения имперского державного сознания, превращающего людей из гордых граждан, сво­бодных и ответственных личностей в безропотных подан­ных, готовых переносить бесправие и унижение во имя сознания имперского величия, своего превосходства над другими людьми и крох завоеванных богатств.

Если подходить к послереволюционной поре, вылив­шейся в наполеоновское правление, с более широкими со­циальными мерками, то отчетливо можно различить те глобальные негативные процессы, которые способна вызвать свобода, рождаемая революцией. Это — гигантское, некон­тролируемое усиление власти, ее беспредел и бесчинства, формирование громадных (имперских) государственных конгломератов, вновь бросающих людей в условия униже­ния, полурабства, "сладостного бесправия".

Выпущенные "на волю" в условиях свободы — даже при функционировании порядков свободных выборов — демоны власти, идеологические фантомы и сделали неиз­бежной во Франции, в других европейских странах череду сменяющих одна другую полос реакции, реставраций, "но­вых наполеонов", войн, революционных потрясений.

И еще одно общее соображение на тему революции и насилия. К числу выдвинутых революционной бурей посту­латов, поддерживаемых мыслителями эпохи Просвещения, относится постулат о неизбежности насилия в обстановке, когда у народа нет иного способа "свергнуть тирана".

С позиций сегодняшнего дня очевидна уязвимость и трагическая опасность приведенного постулата. Насилие, даже использованное против тирана, дает импульс допус­тимости насилия вообще, возможности его использования во имя каких-то идеалов. И надо сделать все-все-все, чтобы преодолеть его в существующих юридических формах. Во всяком случае, насилие "против тиранов" может быть как-то признано в традиционном обществе, притом признано относительно допустимым, только при несовершенстве юри­дической системы, неспособной обеспечить смену власти, и невозможности легально добиться такого совершенства.

Насильственное устранение тирана и при указанных обстоятельствах может быть социально оправдано (с точки зрения права в широком смысле, естественного права) только как неподконтрольная разуму стихия или как самый крайний случай, да притом с таким непременным последствием, когда происходит не простая "смена лиц" на властвующих тронах, а наступает конец порядку, при котором судьба об­щества зависит от одной лишь "смены лиц". Оно может быть оправдано, если все участвующие в такого рода акции лица-революционеры не становятся властвующими персонами (при подобном, увы, привычном повороте событий в систе­ме властеотношений все вскоре возвращается на круги своя), а навсегда покидают сферу жизни, где правит власть, или отдают себя в руки демократического правосудия, дейст­вующего на основе международно-признанных юридических установлений при безусловном доминировании прав чело­века.

Впрочем, только что высказанные соображения о наси­лии и тиранах - не более чем умозрительные соображения, отдающие к тому же некой романтической мечтательностью. Жизненная практика еще ни разу не продемонстрировала примера, когда бы бескорыстные революционеры поступи­лись властью. Напротив, она повсеместно показывала дру­гое — как революционные жертвенные свершения, направ­ленные против тиранов, по большей части тут же перераста­ли в разгул стихии, массовое истребление людей, захват имущества — то есть те "революционные акции", в осущест­вление которых тут же включались люди из криминального мира и которые неизменно завершались достижением рево­люционерами и их попутчиками вершин власти.

И все же уроки есть уроки. Они ничего не стоят, если из них не делаются надлежащие, практически значимые выводы.

И вот из всех невероятной сложности хитросплетений исторических событий, последовавших за Французской ре­волюцией, наиболее важными, непреложными представля­ются по крайней мере три вывода, имеющих самое непо­средственное отношение к теме настоящей работы.

Во-первых, это то, что дух свободы, ее значительность для человека, для будущего всего человечества со времен знаменитых американских и французских деклараций и Конституций оказались в конечном счете все же неистреби­мыми; они, несмотря на все ужасающие минусы и издерж­ки, стали выражением, знаком и символом человеческого прогресса, спасения и благополучия людей.

Во-вторых, при всей важности свободных выборов (все­общих, равных, прямых, при тайном голосовании) в процессе формирования властных учреждений государства, они еще не обеспечивают демократического развития обществу в известных же исторических и ситуационных условиях свободные выборы (плебисциты, референдумы) приводят к результатам, обратным тем, в отношении которых строи­лись демократические надежды и расчеты, — к установле­нию диктаторских, тиранических режимов власти.

И, в-третьих, более чем двухсотлетний период суще­ствования демократической культуры, рожденной француз­ской революцией и североамериканской государственностью, показал, что ее утверждение требует (вслед за внедрением в жизнь великих лозунгов свободы и учреждения институ­тов демократической государственности) всестороннего раз­вития позитивного права, закона. При этом — такого позитивного права, такого закона, которые способны вопло­тить начала свободы в само бытие людей, а саму прозу жизни, в быт и повседневную практику людского общения.

А в этой связи — более конкретное замечание по пово­ду отмеченной ранее сложной диалектики развития фило­софии права. После того, как в главных своих очертаниях сложилась философская основа философско-юридической науки, дальнейшее накопление интеллектуального материа­ла, уготовленного ходом Истории для философии права, происходило при все большем утверждении в жизни запад­ноевропейских стран и США демократической и правовой культуры, рожденной французской революцией, а главное — в процессе развития позитивного права как нормативно-ценностного регулятора, в потоке многообразных событий, в сложных, порой драматических взаимосвязях позитивно­го права с его человеческой основой — естественным пра­вом и с властью.

Ключевым звеном в этом многосложном процессе ста­ли гражданские законы.