3. Экзистенциалистская мистификация марксистской диалектики

3. Экзистенциалистская мистификация марксистской диалектики

Принципиально новое понимание взаимоотношения между человеком и природой, раскрытое Марксом на основе всестороннего и глубокого осмысления роли общественно-исторической практики человечества и означавшее решающий поворот в истории философии, широко интерпретируется помимо клерикальной критики также экзистенциалистами. Можно сказать даже, что в своей интерпретации марксизма они обращают основное внимание на решение этой проблемы Марксом, считая, вероятно, что при рассмотрении ее удобнее всего экзистенциализировать марксизм.

Прежде всего они решительно отсекают диалектический материализм и признают в качестве марксовской доктрины только его историческую концепцию. Нет надобности, следовательно, указывать на то, что они убежденные сторонники противопоставления Маркса Энгельсу. Им кажется, что Энгельс не только вульгаризировал, но прямо-таки исказил взгляды Маркса, выдавая их за материалистические. «Новое измерение» марксизма, оставшееся якобы неведомым Энгельсу, заключается, согласно М. Хайдеггеру, в другом. Имея в виду философскую позицию Маркса, он пишет: «Необходимо освободиться от наивных представлений о материализме и от дешевых опровержений его. Сущность материализма состоит не в утверждении, что все есть материя, а скорее в метафизическом определении, что все сущее стало рассматриваться как материал труда». Следующее непосредственно за этим объяснение раскрывает внутренний смысл хайдеггеровских слов о метафизическом отношении человека к миру. Из него явствует, что речь идет об активном, творческом отношении индивида к окружающему миру и что под метафизической сущностью труда подразумевается просто-напросто процесс опредмечивания («изготовления») действительности, выступающей ныне в качестве объективированной субъективности человека. Основываясь на этих соображениях (неизвестно почему возводящих труд в ранг метафизических категорий), Хайдеггер приходит к выводу, который звучит наподобие приговора: «Сущность материализма скрыта в сущности техники, о которой много написано, но мало что понято» (55, 53).

В последних словах выражена не только личная точка зрения М. Хайдеггера, но и суть всего экзистенциалистского понимания философии Маркса вообще. Хотя Хайдеггер специально Марксом не занимался и, вероятно, приведенная нами цитата принадлежит к очень немногим суждениям его о Марксе, из этого отнюдь не следует, что Маркс для Хайдеггера остался малоизвестной фигурой. Тот факт, что З. Ландсхут – один из первых издателей марксовских «Экономическо-философских рукописей 1844 года» – был учеником М. Хайдеггера, в определенном отношении весьма знаменателен. Высказывания Хайдеггера дают нам право заключить, что он судит о Марксе главным образом по интерпретации своих учеников и последователей, которая в известной степени сложилась под влиянием его собственных взглядов.

В этом, между прочим, разгадка того, с какой легкостью последователи Хайдеггера сближают его с Марксом. Путь к этому открывает сам Хайдеггер, прежде всего своими весьма туманными и неопределенными рассуждениями о технике. Как уже отмечалось, Хайдеггер считает возможным вести продуктивный диалог с марксизмом, если отказаться от общепринятого толкования философии Маркса как материализма.

То, что Маркс в отличие от Гегеля, говорит Хайдеггер, в определении действительности отправляется не от абсолютного сознающего себя духа, а от человека, производящего себя и свои жизненные средства, ставит его лишь во внешнюю противоположность к Гегелю, на деле же Маркс, по мнению Хайдеггера, пребывает все-таки внутри метафизики Гегеля, так как производство, процесс труда человека освещен светом сознания. Еще яснее прокомментировал содержание этих мыслей К. Акселос – один из современных французских поклонников философии Хайдеггера. Хотя Акселос и признает, что Маркс и Хайдеггер очень несхожие фигуры – ибо первый мыслит «онтически», логико-динамически и рассуждает о действительном, реальном предметном мире и его познании, а второй мыслит «онтологически-метафизически», спекулятивно и старается преодолеть неподлинное бытие и открыть новые горизонты мира, область подлинного бытия, – однако он полагает, что оба мыслителя борются за новое понимание бытия, за такое понимание, в котором фундаментальное значение должно иметь определение сущности техники, где противоположность сознания и бытия уступает место единству мысли и действия, единству теории и практики. Объединение действия и мысли дает технология, так что не может быть «ни идеалистической, ни материалистической технологии». Автору этого редкостного положения, конечно, ничего не стоит заявить, что «Маркс и марксизм вполне удовлетворительно включаются внутрь хайдеггеровского мышления», что «Хайдеггер снял (в гегелевском понимании. – В.К.) Маркса», т.е. преодолел и одновременно развил его дальше (48, 13; 34).

В прямой зависимости от определения техники находится также толкование диалектики. Она, оказывается, не принадлежит ни субъекту, ни объекту, а пребывает где-то между ними, пытаясь примирить бытие и становление, субъективность и объективирование. Любое отношение в плане диалектики всегда неизменно проблематично. «Непонимание проблематического характера человеческой деятельности, рассматриваемой лишь в форме материального производства, – пишет Акселос в своих „Тезисах о Марксе“, – является главным недостатком всего предшествующего материализма (включая диалектический и исторический материализм Маркса)» (48, 45).

Утверждать нечто подобное – значит забывать или нарочно смазывать существенные различия между старым, метафизическим и новым, марксовским материализмом, ибо материализм до Маркса не принимал в расчет производственную деятельность человека; она выпадала из поля его зрения, и поэтому отношение субъекта и объекта рассматривалось им неисторически.

Ложное толкование категории практики служит и для М. Мерло-Понти основным средством извращения марксистской философии в духе субъективного идеализма. Как и подавляющее большинство западных философов, Мерло-Понти склонен рассматривать критику Марксом слабых сторон предшествующего материализма как отказ Маркса от материализма. В его глазах домарксовский материализм олицетворяет собой материализм вообще; иную форму материализма, кроме как теории, строящейся на метафизическом противопоставлении бытия и сознания, объекта и субъекта, он себе не может представить. Признание Марксом активности субъекта и подчеркивание исторического характера связи его с объектом и т.п. означает для Мерло-Понти разрыв Маркса с материализмом. В практике видит он преодоление гносеологической противоположности между духом и материей.

Таким образом, в характерном для современных буржуазных философов «ключе» Мерло-Понти пытается представить Маркса в роли «нейтрального» философа, поднявшегося и над материализмом, и над идеализмом. Центральную категорию марксовской системы – категорию практики нельзя, по его словам, мыслить в рамках традиционного для классического материализма и идеализма противопоставления субъекта и объекта, так как практика есть не первое и не второе, а нечто меньшее, чем субъект, и большее, нежели объект, или, скорее, есть единство субъекта и объекта, отчуждение субъекта в объекте (69, 47). «Марксизм, – по его характеристике, – есть не философия субъекта или объекта, а философия истории» (70, 649). Судя по данному противопоставлению, нетрудно догадаться, что под так называемой философией истории автор подразумевает отнюдь не материалистическое понимание истории. Такое толкование теории Маркса ему представляется слишком узким и однобоким. Он указывает, что в марксизме, каким его создал Маркс, решающим выступает идея целостности исторического существования. Но что означает для Мерло-Понти эта целостность? Она сводится к тому, что в историческом процессе ни одному фактору нельзя отдать предпочтение, все следует рассматривать как взаимодействие. Как «сознание есть продукт истории», так со своей стороны «история есть продукт сознания» (70, 650).

Где-то близко к философии двусмысленности, как именуют философию Мерло-Понти, стоит Ж.-П. Сартр, в недалеком прошлом философский единомышленник Мерло-Понти. История для него есть тоже тотальный процесс, в котором вещи превращаются в мысли, а мышление опредмечивается. Тотальность эта – результат присутствия человека в мире. Диалектика целиком обусловлена диалектичностью человеческого бытия. Именно последнее как конкретная реальность «бытия в мире», а не «абсолютный дух» или же «абсолютная материя» есть действительный источник диалектики (74, 129).

Несмотря на то что в последние годы Сартр занялся самокритикой, несмотря на его заявления о близости к марксизму, его отношение к диалектическому материализму существенных изменений не испытало. По его собственному признанию, для него марксизм – это исключительно исторический, но никак не диалектический материализм. Последний он считает целиком и полностью детищем Энгельса. И в своей книге «Критика диалектического разума», рассматриваемой им в качестве пролегоменов к своей философии истории, он остается во власти главного предрассудка всей идеалистической критики марксизма: он так и не справился со своим предубеждением против материализма. Понятие «свободы» – сквозное для сартровского мышления – по-прежнему рассматривается в абстрактной противоположности к «необходимости», которая прочно ассоциируется у него с философским материализмом. Неизбежным результатом противопоставления общественной жизни природному бытию, соответственно свободы – необходимости, является крайняя субъективизация исторической реальности, всей человеческой практической деятельности. Вместе с диалектикой природы Сартр отвергает объективную диалектику. Для него диалектика сопряжена только со свободой, которая вкоренена в человеческое сознание и обязана ему своим существованием. Если что-то подобное диалектическому разуму существует, то оно, по словам Сартра, допустимо исключительно как достояние человеческой практики. «Только в историческом и социальном мире… имеет место диалектический разум» (74, 128). В свете этих рассуждений признание Сартра, что исторический материализм – «единственно ценное понимание человеческой истории» (74, 134) – в лучшем случае остается всего лишь декларацией.

Считая марксизм единственной современной философией, Сартр тем не менее убежден, что эта философия нуждается в дополнении психоанализом и экзистенциализмом. Как должно это выглядеть на деле, сказать трудно, так как сам Сартр все еще предлагает экзистенциализм, дополненный до некоторой степени марксизмом. Это относится, в частности, и к разбираемой им в «Критике диалектического разума» категории практики.

Неудовлетворительность сартровской трактовки заключается не только в том, что на передний план им выдвигается индивид и что, по его словам, «фундаментом конкретно-исторической диалектики является диалектическая структура индивидуального действия», но и в том, что силу сохраняет старый тезис, согласно которому отрицание входит в мир вместе с человеком, осознавшим себя свободным. Другими словами, историческая реальность для Сартра диалектична потому и только потому, что она есть сфера человеческого творчества и, следовательно, в конечном счете обусловлена динамичностью его сознания. Поэтому она, с его точки зрения, есть область приложения «диалектического разума», в то время как природа отдана на откуп «разуму позитивистскому».

Вопрос о диалектике природы имеет значение, выходящее далеко за пределы одного только естественно-научного понимания самой природы. Дело в том, что отрицание диалектики природы рано или поздно обязательно оборачивается отрицанием объективной диалектики в целом. Признание диалектического характера истории не спасает положения. Оно формально по ряду причин: во-первых, потому, что содержит мысль о существовании непреодолимого разрыва, пропасти между природой и обществом. Уже одно это положение в корне противоречит диалектическому пониманию. Во-вторых, мысль об ограниченной, локальной диалектике противоречит самой сути диалектики: локальной диалектики, как указывал Ленин, быть не может, она универсальна. В-третьих, целью разрыва служит в конечном итоге субъективизация диалектики.

Действительно, что это за диалектика, сфера действия которой строго ограничивается полем «человеческой реальности»? Исходит ли данное допущение из естественности и непреложности процесса, обусловленного действием объективных закономерностей? Считаются ли неизбежными и предвидимыми революционные преобразования и переходы? Конечно, нет! В противном случае отделение истории от природы потеряло бы всякий смысл. Элиминацией диалектики из области природы добиваются не только, а быть может и не столько, исключения историчности природы, сколько отрицания объективного характера и строгой детерминированности изменений именно социально-исторических форм.

Буржуазные философы великолепно чувствуют, чем реально чревато признание или даже полупризнание объективной диалектики. «Помещение диалектики в сферу самих вещей», по твердому убеждению Мерло-Понти, – дело совершенно безнадежное. «Диалектика, – поясняет он, – существует только в том типе бытия, где имеет место взаимосвязь субъектов» и «установлены отношения субъектов между собой и бытием» (69, 247). О подлинных мотивах своего неприязненного отношения к материалистической диалектике он проговаривается сам. В своей работе «Гуманизм и террор» Мерло-Понти ополчается против мысли, согласно которой объективная диалектика («диалектика в вещах») привела к русской революции. Именно эта перспектива революции отбивает у подавляющего числа современных буржуазных философов охоту говорить об объективной диалектике, которая содержит единственно верное «измерение» марксизма.

Даже при беглом обзоре работ томистских авторов и экзистенциалистов бросается в глаза тот кардинальный факт, что существует точка пересечения интересов этих двух соперничающих между собой школ буржуазной философии. И этой точкой служит безоговорочная критика материалистической диалектики. Существо дела заключается, следовательно, в том, что и экзистенциалистское облечение диалектики в мистическую форму, и теологическая диалектизация мистики направлены против одного и того же – против объективной диалектики. Критики единодушны в своем неистребимом желании «спасти», «вызволить» диалектику из «материалистического плена», где она неминуемо-де зачахнет.