15. Жизнь Макиавелли

Сократ: Но у меня есть к тебе вопрос о еще одном логическом противоречии. Думаю, что к этому вопросу ты должен отнестись очень серьезно.

Макиавелли: Я весь внимание.

Сократ: Твой целью является торжество «virtu» над «фортуной», иначе говоря, подчинение себе «фортуны». Так?

Макиавелли: Да.

Сократ: Философы вскоре после тебя назовут это «покорением природы человеком». Они назовут это финальной целью и смыслом человеческой жизни на земле, возвещая тем самым принципиально новую эру с принципиально новым пониманием величайшего блага или summumbonum.

Макиавелли: Тогда я действительно был первооткрывателем.

Сократ: Да, хотя, согласно твоим взглядам, покорять должен только правитель, а не всем людям, покорять он должен скорее людей, а не природу, и посредством скорее войска, нежели технологией.

Давай посмотрим, что ты пишешь. В твоей предпоследней 25-й главе, озаглавленной «Насколько дела человеческие зависят от фортуны и как можно ей противостоять», ты подытоживаешь и обобщаешь свой практический совет. Это самая важная глава.

Макиавелли: Я не согласен. Если бы я думал так же, я бы сделал ее последней. Ведь не практике всегда важен конец, и он достигается в конце. В теоретических вопросах наиболее важен основной закон, и он идет в начале. Таким образом, в философских книгах обычно самая важная – первая глава, но в практических книгах, подобных моей, - это последняя глава.

Ты заметишь, что последняя глава описывает нечто конкретное – ситуацию в Италии в мое время, в то время как предпоследняя глава описывает общие положение – власть «фортуны». Практичное всегда конкретно.

Практичное также всегда нацелено на действие, а не на мысль, и выражается побудительными предложениями. В то время как теория нацелена лишь на размышление ради размышления и выражается повествовательными предложениями. Поэтому моя последняя глава и озаглавлена «Воззвание к овладению Италией и освобождению ее из рук варваров».

Честно говоря, Сократ, я удивлен, что ты не понял этого. Я удивлен, что я даю тебе урок по основам логики Аристотеля – величайшего ученика твоего величайшего ученика, - урок о различии между теоретическими и практическими науками.

Сократ: Спасибо за напоминание, Никколо! Я, конечно, знаю все эти вещи, но мой интерес не в Италии и варварах (под которыми ты подразумевал французов), но в вечной истине и в твоей бессмертной душе и разуме. Как я уже говорил, мы здесь не читаем газет, мы читаем письмена вечности.

Также, я не хочу верить, что ты изобрел эту огромную махину, этот радикально новый взгляд на мир и на жизнь только для того, чтобы изгнать варваров из Италии. Это как изобрести бомбу, чтобы убить мышь.

Макиавелли: Это не было первой целью написания «Государя». Как ты уже заметил в начале, это было средством найти работу. Я пытался продать Лоренцо свои услуги – обменять свое интеллектуальное «virtu» на его политическую «фортуну».

Сократ: И если бы ты преуспел, это породило бы еще одно логическое противоречие, или, скорее, практическое противоречие, которое, я думаю, было бы гораздо обиднее для тебя.

Макиавелли: Это как? Видимо, я пропустил несколько пунктов твоего рассуждения.

Сократ: Предположим, тебе удалось убедить Лоренцо взять тебя на работу и применить несколько советов, изложенных в книге. Один из твоих советов – не доверять подчиненным. Ты также заявляешь, что государь не должен выглядеть получающим советы от других, но должен претендовать на то, что вся мудрость исходит из него. Если бы ты преуспел в том, что Лоренцо принял бы твой совет, то человечество читало бы не «Государя» Никколо Макиавелли, а «Государя» Лоренцо Медичи. Книга бы привела к тому, что тебя бы все забыли.

Макиавелли: Нет, так как моя книга была не оружием, которым бы я победил, но только Троянским конем, с помощью которого я попал бы за стены. Это был лишь ход пешкой. Я бы использовал другие приемы, другие ходы, другие стратегии, если бы Лоренцо принял мое предложение.

Сократ: Но зная это, трудно принимать твою книгу всерьез. Таким образом, ее цель – не раскрыть объективную и всеобщую истину, что является целью любой науки, но лишь ввести в заблуждение одного человека и приобрести личную власть?

Макиавелли: Нет, не только. Пользуясь этим средством для достижения этой цели, я раскрыл много верного и научно обоснованного. И хотя я и не достиг своей цели, я могу поделиться своим средствами.

Сократ: Да, но сложно доверять тебе, когда мы знаем, почему ты это сказал.

Макиавелли: Это не должно быть так. Предположим, ты обнаружил, что Эвклид написал свои «Начала геометрии» только для того, чтобы обмануть своего господина.Сделает ли это открытие неверными геометрические истины Эвклида?

Сократ: Нет. Ты прав. И именно поэтому мое исследование твоей книги было скорее философским, чем практическим, поскольку целью философии является всеобщая истина, а практической целью кого-либо является лишь индивидуальная выгода.

Давай вернемся к твоей книге – хотя позже, возможно, полезно будет вернуться к обстоятельствам твоей жизни, твоим успехам и падениям, если они связаны с твоей книгой, чтобы понять твои мотивы. Но я думаю, это лучше оставить на конец, чтобы не впасть в ту ошибку, о которой ты упомянул, - считать идеи мыслителя ложными или бесполезными только потому, что нам не нравятся его мотивы или его жизнь или его личность. Эта ошибка стала очень распространенной через несколько веков после твоей смерти благодаря человеку по имени Фрейд, раскрывшему многие скрытые механизмы психики и мотивации. (Однажды я поговорю с ним об одной из его книг). Эта ошибка была названа «психологической ошибкой» или «генетической ошибкой» - вариант того, что раньше называлось ошибкой adhominem.

Итак, давай обратимся к твоим заключительным суждениям о «фортуне».

Макиавелли: Спасибо, что ты так справедлив ко мне, Сократ. Думаю, иначе бы ты не попал в то место, где ты сейчас. Верно?

Сократ: Не верно. Но не отвлекайся. Давай сосредоточимся на твоих словах.

Макиавелли: Сколько раз ты собираешься сказать «давай», прежде, чем мы начнем?

Сократ: Тебе удалось устыдить меня. Видишь ли, я никогда не был государем, и в тот единственный раз, когда я был вынужден выступать публично, я не смог даже спасти свою жизнь, свою честь и достоинство. Ты знаешь мою историю. Уверен, ты читал мою Апологию, записанную Платоном.

Макиавелли: Если бы в то время у тебя была возможность прочесть мою книгу, ты бы так не переживал. Именно поэтому ты нуждаешься во мне даже сейчас…

Сократ: Нет. У меня нет ни сожалений, ни необходимости в тебе. Это ты нуждаешься во мне.

Макиавелли: Думаю, мы доказали на жизненном примере, что ты нуждаешься в том, чтобы я словесно дал тебе пинок под зад, иначе ты без конца будешь повторять «давай» и никогда не сможешь этого сделать. Только сочетание человека мысли с человеком действия может быть совершенным и успешным. Я – человек действия. Ты – человек мысли. Я – лев, ты – лиса.

Сократ: Когда ты представлял себя Лоренцо, ты называл себя лисой. То снова себе противоречишь. И он не нанял тебя. Почему же я должен это сделать?

Макиавелли: Потому что я уже много раз показал тебе свою способность сбивать тебя с намеченного плана разговора. И я бы мог проделать подобное еще много раз, если бы не раскрыл тебе сейчас свою стратегию.

Сократ: Поскольку мы добрались до темы психологической ошибки, я больше не буду откладывать тему твоей жизни в свете тех событий, которые могли повлиять на твою книгу. Я займусь ей сейчас и отложу пока разговор о логических ошибках практических советов твоей последней главы. Ведь именно я задаю курс и гребу в нашей лодке, а не ты, хотя течение реки и ее направление определяется Другим, но ты назовешь это «фортуной».

Макиавелли: Тебе никогда не стать хорошим писателем. Твои образы очень непостоянны. Твоя лодка одновременно и гребная и парусная.

Сократ: Именно поэтому я и не пытался быть писателем. Я не писал ни увлекательных историй, ни вообще ничего, между прочим. Но мы сейчас рассматриваем твои писания, а не мои.

Я начал изучение твоей книги с выдвижения фундаментального предположения о твоей философии человека – того не выраженного явно допущения, на котором базируются многие твои выводы. Мы обнаружили, что возвращаемся к этому предположению снова и снова, ведь ты снова и снова в своих рассуждениях отталкивался именно от него. Я сейчас зачитаю отрывок, в котором ты ясно формулируешь свое предположение, но оно не из «Государя», а из «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия» (книга 1, глава 3). А потом я раскрою причины, скорее из твоего опыта, чем из аргументов, которые привели тебя к такому предположению.

Макиавелли: Но ты сказал…

Сократ: Нет. Ты не собьешь меня снова. Вот как звучит твой основной закон:

«Как доказывают все, рассуждающие об общественной жизни, и как то подтверждается множеством примеров из истории, учредителю государства и создателю его законов необходимо заведомо считать всех людей злыми и предполагать, что они всегда проявят злобность своей души, едва лишь им представится к тому удобный случай». 

Макиавелли: Ты говорил, что многие мои последователи восприняли этот реалистичный взгляд, но несколько смягчили его…

Сократ: По крайней мере, один твой влиятельный почитатель, который и сам был правителем и в некоторой степени философом, пытался изменить твои взгляды в противоположном направлении. Он написал введение к «Государю», в котором утверждал, что «Макиавелли не хватало презрения к человечеству».

Макиавелли: Какая великолепная критика! Расскажи мне побольше об этом человеке.

Сократ: Он писал: «Макиавелли был величайшим итальянским философом…».

Макиавелли: Ха-ха! Послушай-ка это, Фома Аквинский!

Сократ: «… и учителем всех учителей политики».

Макиавелли: Ты говоришь, этот мудрый человек был правителем и философом?

Сократ: Да. Но я не говорил, что он был мудрым человеком.

Макиавелли: Чем он занимался? Где он правил?

Сократ: Он правил Италией.

Макиавелли: Всей Италией?

Сократ: Да. Как диктатор. «Дуче».

Макиавелли: Каковы были его цели?

Сократ: Он хотел восстановить былое могущество императорского Рима. Древние римляне были для него примером так же, как для тебя.

Макиавелли: Это просто чудо!

Сократ: На самом деле этот человек совершил одно чудо, замеченное всеми итальянцами – он заставил поезда приходить вовремя.

Макиавелли: Как его звали? Это имя должно почитаться вечно!

Сократ: Бенито Муссолини.

Макиавелли: У нас тут есть слушатели? Я ясно слышал звук, словно тысячи людей вдруг вздохнули, – несомненно, из почтения.

Сократ: Ах…

Макиавелли: А теперь я слышу приглушенный смех из тысячи уст. Это не надо мной смеются?

Сократ: Увы! Это часть «фортуны», над которой не властно твое «virtu». В действительности мы окружены огромным облаком свидетелей, которые видят и слышат нас, хотя мы и не можем их видеть.

Макиавелли: Где же они?

Сократ: Некоторый из них в Чистилище с тобой проходят те же мытарства. Некоторые в Раю со мной получают удовольствие и наставление, смотря и слушая. А некоторые на земле, так как наши слова записаны в книгу, озаглавленную «Сократ встречает Макиавелли».

Макиавелли: Но если мы не реальны, а лишь персонажи написанной кем-то книги, получается, что тебе не удалось опровергнуть настоящего Макиавелли.

Сократ: Этот автор пишет увлекательные истории, но он позволяет нам быть самими собой.

Макиавелли: Тогда я требую права говорить сам за себя, вместо того, чтобы подвергаться этомудопросу!

Сократ: И это как раз входило в замысел автора. Пришло время тебе рассказать свою историю и пояснить свою философию, только не логикой и аргументами, на которые привык опираться я, а личным опытом, на который привык опираться ты.

Макиавелли: Что ж. Самое время!

Сократ: Извини, я забыл сказать, что тут есть временные ограничения – у тебя всего десять минут на рассказ.

Макиавелли: Но ты говорил, что здесь нет временных ограничений.

Сократ: Нет. Но они есть на земле. Большинство читателей там не выдержат более десяти минут. Поэтому расскажи нам только о тех эпизодах, которые максимально повлияли на твое мировоззрение, особенно на то убеждение, что все люди злы.

Макиавелли: Хмм. Что ж, я должен сыграть в карты, которые я же и раздал. Должен признаться что сейчас я в том же состоянии, в котором находился, когда начал писать «Государя». Я описал это состояние в последнем предложении своего посвящения Лоренцо: «И если с той вершины, куда вознесена Ваша светлость, взор ваш когда-либо обратиться на ту низменность, где я обретаюсь, вы увидите, сколь незаслуженно терплю я великие и постоянные удары судьбы».

Сократ: Теперь мы знаем две вещи – ты любишь собственные слова и ты нытик. Но ту уже потерял минуту. Осталось девять.

Макиавелли: Тогда я расскажу о восьми событиях, которые научили меня моей вынужденной, но реалистичной правде.

Первое – заговор Пацци.  В 1478 году семейство Пацци, которые были банкирами Папы Римского, пыталось убить Лоренцо Медичи, которого подлинно можно было бы назвать Великолепным, внука Козимо Медичи. Покушение происходило в храме и сигналом к началу был тот момент, когда священник во время литургии поднял Святые Дары, и весь народ опустился на колени. Желая отомстить за это богохульство, боголюбивый народ Пизы наложил руки на своего архиепископа, который был частью заговора, набросил ему на шею веревку и выбросил его из окна дворца вместе с одним из Пацци – соучастником убийства. Остальных заговорщиков толпа разорвала на части – толпа простых людей. Это показало мне, что скрывается в глубине человеческого сердца, ведь если бы зверя не было кустах, он не смог бы выпрыгнуть на поляну.

Второе – оккупация и унижение моей родной Флоренции французским королем Карлом  VIII в 1494 году. Я видел, как он проходит по нашим улицам. Это научило меня, насколько глубоко различие между унижающим и унижаемым, между бесчестьем и славой.

Третье. Я уже упоминал историю Савонаролы, который после четырех лет почитания и поклонения как святому и пророку, после создания так называемого «Христианского государства» был сожжен на костре своими же учениками. Я видел пламя – и пламя в глазах и сердцах людей.

Четвертое. Самым потрясающим человеком, которого я когда либо знал, был ЦезарьБорджиа. Его отец стал Римским папой в 1492, купив свою должность. Епископы и даже папа в мое время не только не были безбрачны, но даже вполне открыто имели множество любовниц и детей. Лукреция Борджиа – его сестра – устраивала настоящие оргии в Ватикане и прославилась успешными отравлениями своих врагов. Никто не знал, кто был отцом ее незаконнорожденного сына – ее отец – папа, или ее брат – Борджиа. Брат Цезаря был фаворитом папы, поэтому Цезарь решил проблему, убив его. Видишь, Цезарь был способен на все. Он был необычайным человеком, у него вообще отсутствовала совесть.

Тем не менее, после смерти отца Цезаря следующий папа дважды арестовывал Цезаря, но тот дважды бежал, хотя и не смог восстановить свою власть. Я задался целью найти причину такого поразительного успеха и падения.

Пятое, в 1512 папская армия окружила мой город и горожане отказались сражаться с его испанскими наемниками. Они наказали меня за то, что я поддерживал Содерини вместо Джулиано Медичи. Они вытолкали меня из моего кабинета – я был дипломатом и переговорщиком с Францией и Германией – разорили меня и выслали из города. Четыре месяца спустя меня бросили в тюрьму, потому что кто-то включил мое имя в список двадцати горожан, которые противостояли Джулиано, и удалось доказать, что один из них пытался убить его. Меня пытали при помощи страппадо – у меня нет времени описать его, но это жутко – но я выжил, был освобожден и сослан в свое сельское поместье – мирное местечко, чьи скучные деревенские красоты стали для меня невыносимыми.

Шестое. Я должен был восстановить благосклонность Медичи, чтобы вернуться в реальный мир власти и заговоров. Летом 1513 я написал свой шедевр – «Государя», вложив в него всю свою мудрость, весь опыт и изучение истории. Он не был оценен.

Седьмое. Мои возможности возродились, когда в 1519 умер Лоренцо Медичи, а его преемник кардинал Джулио Медичи нанял меня, чтобы написать историю Флоренции. Я написал свою «Историю Флоренции», ни разу не оскорбив Медичи – выдающееся достижение, которое ты бы оценил, если бы знал эту семейку.

Восьмое, в 1527 горожане Флоренции восстали против Медичи. Я думал, что теперь буду восстановлен в правах, так как пережил пытку, тюремное заключение, бесчестье и ссылку за то, что противостоял их семье. Но горожане теперь отвергли меня как друга кардинала Медичи, который стал папой Климентом VII. Предательство меня со стороны моих сограждан флорентийцев повергло меня в тоску, болезнь, а затем и смерть. Последний день моей земной жизни пришелся на 1527 год, когда мне было 58 лет.

Окруженный такими людьми в такие времена, к каким другим выводам о людях и о Боге, если он существует, мог я прийти, как не к выводу, что они безнадежно испорчены? Какой практический человек поверит в человеческий разум и добро или во власть человеческого разума в «идеальном государстве», подобном платоновскому? Или в Церковь, которая говорила слова праведности и мира своим раздвоенным языком?

Сократ: На самом деле, существует прямой и буквальный ответ на твой вопрос. Я знаю двух очень практичных и даже циничных людей, которые в это поверили. И хотя их жизнь и была похожей на твою, они пришли к совершенно другим выводам. Один был Томас Мор, который написал свою «Утопию» через три года после того, как появился твой «Государь». Он был столь же вовлечен в политику и интриги, как и ты, служа английскому тирану, столь же изменчивому, как и итальянский. Он верно служил канцлером Англии, но был заключен в тюрьму и обезглавлен. И все же он описал «идеальное государство» справедливости, основанное на естественном законе.

Макиавелли: Должно быть, он был простофилей.

Сократ: Он был святым.

Макиавелли: Я все же остаюсь при своем. Он никогда бы не написал такую книгу, если бы он был итальянцем.

Сократ: Но мой второй пример – из Италии. Боккаччо так же, как и ты скептически относился к духовенству, но и он сделал иные выводы из описанных тобой событий. В одной из историй «Декамерона» практичный еврейский торговец Авраам отказывается обратиться в христианскую веру и креститься, находясь в Париже, но ему приходится на год уехать в Рим, чтобы вести бизнес с семейством Борджиа и папскими банкирами. Его парижский приятель уверен, что Авраам никогда не вступит в церковь, если увидит все безобразия собственными глазами. Но как только Авраам возвращается в Париж, он просит, чтобы его крестили. Он объясняет свое решение пораженному приятелю приблизительно так: «Я практичный торговец. Я не знаю богословия, но знаю торговлю. И в одном я убежден наверняка – ни одно земное дело, настолько продажное и испорченное, не может просуществовать и четырнадцати дней, а это продержалось четырнадцать веков. Это чудо! Я хочу принять крещение!»

Конечно, эта история полна сатиры и цинизма. Но она и очень серьезна и является историческим фактом для нашей дискуссии.

Но наше время истекло, терпение наших читателей заканчивается. Спасибо, Никколо, за искренний и откровенный рассказ. Наши читатели, без сомнения, сделают из него самые разные выводы как для своей жизни, так и для своей мысли. Они могут даже заключить (говоря словами английского святого Томаса Мора), что «нет времен настолько ужасных, что в них не мог бы жить хороший человек».

Макиавелли: Такие времена я знаю, но не таких людей.

Сократ: Это только пока, возможно.