12. Метафизика Макиавелли

Макиавелли: У меня нет концепции идеала. Вот, что я обычно говорю идеалу: «Ты понимаешь Italianhandlanguage^[16]?»

Сократ: Эта фраза теряет в переводе, но несложно догадаться о ее смысле. А вот, что ты говоришь об этом в своей книге. Ты противопоставляешь «то, чем вещи являются в реальной жизни» и «воображаемый мир», «воображаемые республики и принципаты, которые никогда не существовали».

Макиавелли: Верно.

Сократ: А когда ты говоришь о «воображаемых республиках и принципатах, которые никогда не существовали», ты, вероятно, прежде всего имеешь в виду «Государство» Платона. Верно?

Макиавелли: Да.

Сократ: И когда мы говорим о платоновских идеях, особенно об идее справедливости, которую Платон и пытался определить в «Государстве», мы должны иметь в виду это твое противопоставление реального идеальному, и называть идеи идеалом, а не реальностью. Верно?

Макиавелли: Да.

Сократ: А тот видимый мир, который Платон символически изображает как тени на стене, является ли для тебя реальным?

Макиавелли: Да. И когда я писал об этом, то никогда не использовал образ теней на стенах для описания реального мира. Я бы использовал символ теней как раз для описания платоновских идей или идеалов. Они существуют только в пещере его воображения. Платон вывернул мир наизнанку. Его «образы в пещере» и есть настоящий мир, а его так называемый реальный мир за пределами пещеры есть лишь его воображение.

Сократ: То есть «реальность» и «истинный реальный мир» - это то, что мы видим; то, как люди действуютв мире, и то, что они делают. А «идеал» - это то, что мы воображаем или представляем себе, но не видим. Так?

Макиавелли: Да, точно.

Сократ: То есть реально только то, что мы можем увидеть?

Макиавелли: Да. То, что кто-либо может увидеть.

Сократ: То, что мы можем увидеть, имеет цвет и форму. Верно?

Макиавелли: Вероятно, так.

Сократ: А добро и зло имеют цвет? Является ли добро, например, зеленым, а зло – красным? Или есть ли у них форма? Является ли добро квадратным, а зло – круглым?

Макиавелли: Конечно, нет. Это ж глупо!

Сократ: То есть добро и зло не реальны? Реальность не включает в себя добра и зла?

Макиавелли: Да, это тот вывод, к которому я прихожу. Добро и зло существуют только в нашем воображении, или в мышлении, или в нашей воле, или в наших чувствах. Но не в реальном мире.

Сократ: То есть «не существует ничего доброго или злого, это лишь наше мышление создает добро и зло».

Макиавелли: Мудрое высказывание. Жаль, оно сразу не пришло мне в голову. Хотя, точнее было бы сказать не мышление, а воля, и, прежде всего, власть, способная подчинить чью-то волю. Именно она создает добро и зло. Ибо тот, кто способен создавать законы, этими законами и определяет добро и зло. Именно поэтому, я и считаю, что армия важнее законов, потому что причина важнее следствия.

Сократ: То есть жестокий тиран, устраивающий незаслуженные пытки и убийства невинных, совершает зло в том случае, если найдется другой правитель, который захватит власть и издаст законы, провозглашающие действия тирана злом. Но эти пытки и убийства будут добром в том случае, если власть издавать законы остается у тирана, и он объявляет свои несправедливости справедливыми, а невиновных виноватыми.

Макиавелли: Это звучит шокирующе, но это правда. Законы создаются победителями. Законы рукотворны, а не являются реальностью, существующей изначально.

Сократ: Ты имеешь в виду нравственные законы, а не закон успеха. Закон же успеха ты считаешь реальностью, когда пытаешься объяснить, почему жестокий тиран Агафокл процветал, в то время как другие тираны пали.

Макиавелли: Да, это верно.

Сократ: Разреши мне процитировать восьмую главу, озаглавленную «О тех, кто добился власти злодеяниями». Вот твоя мудрость о реально существующем естественном законе успеха:

«Кого-то могло бы озадачить, почему Агафоклу и ему подобным удавалось, проложив себе путь жестокостью и предательством, долго и благополучно жить в своем отечестве, защищать себя от внешних врагов и не стать жертвой заговора со стороны сограждан, тогда как многим другим не удавалось сохранить власть жестокостью даже в мирное, а не то что в смутное военное время. Думаю, дело в том, что жестокость жестокости рознь. Жестокость применена хорошо в тех случаях – если позволительно дурное называть хорошим, – когда ее проявляют сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности обращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда поначалу расправы совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся реже. …  Так что обиды нужно наносить разом: чем меньше их распробуют, тем меньше от них вреда; благодеяния же полезно оказывать мало-помалу, чтобы их распробовали как можно лучше».

Макиавелли: Если уж и это не практическая мудрость, то я не знаю, что и сказать.

Сократ: О! Не сомневаюсь, что это именно она и есть.

Макиавелли: И она не претендует на то, чтобы быть нравственной мудростью.

Сократ: Не претендует.

Макиавелли: Так что же в ней может быть немудрого?

Сократ: Вероятно, она все же нереалистична.

Макиавелли: Ты же сказал, что не сомневаешься в ней.

Сократ: Я сказал, что не сомневаюсь в ее практичности. Практично то, что работает, когда применяешь это на практике. Реалистично то, что соответствует реальности.

Макиавелли: И в реальном мире мой совет работает. Я не проповедую, я не учу людей, совершать ли им нравственное зло или нравственное добро. Все, что я делаю, это рассказываю, что в реальном мире маленькое зло всегда работает лучше, рассказываю как и почему это происходит. И это полностью соответствую реальности.

Сократ: Это соответствует реальности лишь в том случае, если мы примем твои основные допущения.

Макиавелли: Я не делаю никаких допущений.

Сократ: Делаешь. И должен делать. Твои допущение – метафизическое.

Макиавелли: Я сторонюсь любой метафизики.

Сократ: Ты хотел бы этого, но у тебя на получилось. Да и это невозможно. Например, в твоем последнем аргументе ты делаешь допущение, что реальный мир – это только то, что мы видим. Это метафизическое допущение, допущение о том, какова реальность.

Макиавелли: Но это не метафизическое допущение!

Сократ: Оно доказано? Или у тебя есть аргументы в его пользу?

Макиавелли: Нет…

Сократ: Тогда это допущение.

Макиавелли: Но это не метафизическое допущение. Проклятье! Я политический ученый, а не метафизик. Я антиметафизик.

Сократ: Что такое метафизика?

Макиавелли: Витание в облаках, оторванное от реальности.

Сократ: Ты опять делаешь метафизическое допущение о том, насколько далеко простирается реальность. Ты понимаешь под реальностью видимый мир, так?

Макиавелли: Да.

Сократ: Но многие иначе понимают реальность. Многие считают, что реальность включает в себя и нравственность, и моральные ценности, и законы, и добро.

Макиавелли: Они все ошибаются. Все это субъективно, а не объективно. В объективность этого верили только идеалисты.

Сократ: Может, и так… может, и так. Но в любом из двух вариантов это метафизика. Метафизика – это просто учение о том, чем же является реальность. И сейчас ты не соглашаешься с идеалистами по этому вопросу. Тем самым, ты затрагиваешь метафизику.

Макиавелли: Хммм.

Сократ: В этом междометии скрывается какой-то аргумент?

Макиавелли: Я не спорю. Я выражаю недовольство.

Сократ: А можешь ли ты перевести свое недовольство в что-то похожее на аргумент?

Макиавелли: Ты обещал исследовать мою книгу!

Сократ: Мне казалось, что я этим и занимаюсь. Или «Государь» - не твоя книга? Это плагиат?

Макиавелли: Я написал книгу по практической политике, а ты экзаменуешь меня по метафизике. Я пытался лишь оздоровить политику, а не дать ей определение. Проклятье, Сократ! Я врач, а не метафизик!

Сократ: Мне казалось, я уже показал тебе, что ты делаешь метафизические допущения, и в чем они заключаются.

Макиавелли: Почему ты навязываешь мне свои метафизические рассуждения вместо моих политических? Это так же несправедливо, как еслибы яискал политические допущения в твоих метафизических аргументах о бытии и становлении.

Сократ: Я ничего не навязываю, я только выявляю. Это задача философа – искать, выявлять и проверять предположения.

Макиавелли: Но я политический ученый!

Сократ: И что?

Макиавелли: Ученые ничего не предполагают. Предполагают философы.

Сократ: Это не так. На самом деле все как раз наоборот – именно философы задают вопросы ученым о их предположениях и допущениях, а не наоборот.

Макиавелли: То, что ты нашел одно метафизическое допущение, еще не доказывает твоего основного закона. Вероятно, каждый вынужден сделать одно метафизическое допущение. Можем мы перейти от одного ко многому – от исключения к правилу? Моя книга полна практической политики, а не метафизики.

Сократ: О! Но она полна метафизики! Вот, например, еще одно метафизическое допущение, которое ты делаешь. В том отрывке, где ты критикуешь традиционную ценность щедрости, ту ценность, которая одинаково почитается и язычниками и христианами, например, и Аристотелем в его «Никомаховой этике» и Евангелиями. Ты пишешь в 16 главе:

«Ничто другое не истощает себя так, как щедрость: выказывая ее, одновременно теряешь самую возможность ее выказывать и либо впадаешь в бедность, возбуждающую презрение, либо, желая избежать бедности, разоряешь других, чем навлекаешь на себя ненависть».

Макиавелли: Но здесь нет предположений и, определенно, здесь нет никакой метафизики. Это простое наблюдение о том, что если у меня есть тысяча золотых, и из щедрости я буду раздавать их, чтобы сделать других богаче, то вскоре я потеряю возможность быть щедрым, так как я раздам все свое золото. То же самое можно сказать и о власти, армии, землях, и даже о чести и славе. Если делить что-то, то оно уменьшается, по крайней мере, если это касается собственности и контроля. Вывод очевиден: чем более ты щедр, тем меньше у тебя возможностей для проявления щедрости.

Сократ: Это справедливо в отношении материальных благ. Они уменьшаются при делении. Но уменьшаются ли при делении мудрость, любовь, доверие, симпатия, красота, знание? Становится ли учитель невежественным, если он делится знаниями со своими учениками?

Макиавелли: Нет…

Сократ: То есть ты опять предполагаешь, что только материальные вещи реальны, хороши и важны. И это метафизическое допущение материализма.

Макиавелли: Но это не моя метафизика. Это лишь мой научный метод. Наука не может познавать невидимое.

Сократ: Тогда это твоя эпистемология, твой ответ на вопрос «Как мы можем познать реальность?»

Макиавелли: Хорошо. Пусть это будет моей эпистемологией. Что угодно, только не метафизика!

Сократ: Хорошо. Давай ее и рассмотрим.