13. Эпистемология Макиавелли

Сократ: В 15-й главе «Государя» ты противопоставляешь «правду, не воображаемую, а действительную» воображаемым государствам. То есть государство, изображенное Платоном, ты и считаешь воображаемым?

Макиавелли: Да. Именно его я и имел в виду.

Сократ: Давай рассмотрим подробнее, что же ты имел в виду. Как ты думаешь, можем ли мы представить себе дерево?

Макиавелли: Конечно.

Сократ: Потому, что мы уже видели его ранее, или потому, что мы можем видеть дерево, находящееся внутри нашего разума?

Макиавелли: Что ты имеешь в виду?

Сократ: Если мы никогда не видели дерева, то сможем ли его представить?

Макиавелли: Нет.

Сократ: Тогда мы можем представить только то, что уже видели.

Макиавелли: Да. Ощущения дают нам познать то, что вовне нас.

Сократ: Можешь ли ты представить себе золотое дерево, дерево из золота?

Макиавелли: Да.

Сократ: Это потому, что ты раньше видел и дерево и золото, а потом соединил их в своем воображении?

Макиавелли: Да.

Сократ: То есть в данном случае мы можем выделить три процесса: восприятие, представление в уме того, что мы восприняли, и воображение чего-то, что мы никогда не видели, при котором мы соединяем части того, что уже видели в нечто новое.

Макиавелли: Да. Это понятно. Зачем мы занимаемся этим абстрактным философствованием, этой теорией познания? Она настолько же абстрактна, насколько и метафизика. Почему просто не рассмотреть книгу, которую я написал?

Сократ: Потому что в твоей книге есть эпистемологические допущения, так же как и метафизические допущения.

Макиавелли: Хммм.

Сократ: А теперь прекрати дуться и скажи мне, должны ли все вещи, которые мы можем вообразить, иметь качества, которые мы можем воспринять через наши ощущения, такие как цвет и форму?

Макиавелли: Да.

Сократ: А следующие вещи имеют цвет и форму? Истина, добро, справедливость, число, музыка, рассудок, чувство, акт воли, сила воображения, посредством которой ты представлял золотое дерево.

Макиавелли: Ни одна из этих абстрактных концепций не имеет ни цвета, ни формы.

Сократ: Если это так, то ничто из этого невозможно вообразить.

Макиавелли: Согласен.

Сократ: Но можем ли мы их познать?

Макиавелли: Я скептически отношусь к возможности познать их. Особенно, если мы имеем в виду истинное познание, а не просто игру концепций.

Сократ: Но ты сказал мне, что у этих вещей нет ни цвета, ни формы.

Макиавелли: Сказал.

Сократ: У квазара есть цвет или форма?

Макиавелли: Не имею ни малейшего представления. Что такое квазар?

Сократ: Ты не знаешь, что такое квазары, и потому не знаешь, каковы их характеристики, такие как цвет или форма. Но ты точно знаешь, что нет ни цвета, ни формы у тех девяти вещей, что я перечислил.

Макиавелли: Хорошо. Кое-что я о них знаю.

Сократ: То есть ты знаешь кое-что об этих вещах, несмотря на то, что у них нет ни цвета, ни формы, и, следовательно, их нельзя ощутить нашими чувствами и представить.

Макиавелли: Наверное, так.

Сократ: И когда ты говоришь «многие авторы изобразили республики и государства, каких в действительности никто не знавал и не видывал», ты имел в виду «Государство» Платона – книгу, которая пытается дать определение справедливости – идеальной справедливости, высшей справедливости.

Макиавелли: Да.

Сократ: Которой не существует и которую никто не видел.

Макиавелли: Верно.

Сократ: Но если ее невозможно увидеть, как ее можно вообразить?

Макиавелли: Я не могу.

Сократ: Тем не менее, ты назвал такую книгу «воображаемой».

Макиавелли: Я просто имел в виду «нереальной». Ее даже нельзя назвать «воображаемой» в том смысле слова, о котором мы говорили. У справедливости нет ни цвета, ни формы, поэтому ее нельзя вообразить.

Сократ: Но ты говоришь, что то, о чем писал Платон, «в действительности никто не знавал и не видывал». Но о справедливости многое было известно, хотя никто ее и не видел. И многое было о ней написано, и некоторые даже отразили кое-что верно – ты, например.

Макиавелли: Но это не настоящее знание. Это измышление.

Сократ: То есть ты утверждаешь, что только те ощущения, которые мы способны испытать на опыте, могут давать истинное знание?

Макиавелли: Да.

Сократ: И истинное знание ограничено этим чувственным опытом и тем, что мы можем себе представить на основе чувственного опыта. Так?

Макиавелли: Да.

Сократ: Будущие философы назвали бы тебя «эмпириком».

Макиавелли: Хорошо. Палки и камни могли бы переломать мне кости, но, то, как меня назовут, не может мне навредить.

Сократ: Как же ты вообще можешь говорить о справедливости, добре и зле, если ты не веришь, что в дополнение к внешнему зрению наш разум обладает еще и внутренним зрением?

Макиавелли: О! Я не отрицаю разум.

Сократ: Чем же он, по твоему, является?

Макиавелли: Он способен считать, выводит умозаключения из общих законов (дедукция) и обобщать отдельные наблюдения (индукция). Но все, что можно посчитать, дается через ощущения.

Сократ: То есть разум – это слуга или разведчик наших ощущений?

Макиавелли: Да.

Сократ: А не наоборот? Не подобен ли разум королю, который посылает своих слуг – ощущения – разведывать свое королевство и приносить королю информацию, о которой он и судит?

Макиавелли: Это возможно в философии, но невозможно в науке. В науке данные определят теорию. Не идеи судят данные, полученные через ощущения, а наоборот. Моя книга – это наука – историческая и политическая.

Сократ: Понимаю. Именно поэтому ты всегда противопоставляешь идеи и ощущения, получаемые через опыт, и всегда на первом месте ставишь ощущения.

Макиавелли: Да.

Сократ: Например, в начале главы 18 – «Каким образом государям следует держать слово» - в которой ты оправдываешь ложь и предательство друзей, обещаний и союзников, ты противопоставляешь знание и чувственный опыт. Ты пишешь: «Излишне говорить, сколь похвальна в государе верность данному слову, прямодушие и неуклонная честность. Однако мы знаем по опыту, что в наше время великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца; такие государи в конечном счете преуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность».

Макиавелли: О, я знал, что ты будешь критиковать это, Сократ! Ты скажешь, что мученик превосходит своего мучителя, бедный святой – богатого грешника, честный гражданин – правителя, который обманывает и порабощает его, потому что ты, как и Платон, больше заботишься об успехе в загробном мире, подобном этому.

Сократ: На самом деле Платон в «Государстве» старался доказать, что справедливость всегда выгоднее несправедливости именно в этом мире, даже если бы загробного мира не существовало.

Макиавелли: Тогда то, о чем говоришь и ты, и Платон – это добродетель, а не счастье или успех или прибыль.

Сократ: На самом деле, именно счастье более всего интересовало Платона. Он стремился доказать, что добродетель, особенно справедливость, - причина счастья, то есть что справедливость всегда более прибыльна, чем несправедливость.

Макиавелли: Ну, тогда вы скорее имеете в виду душу, чем тело.

Сократ: Конечно! А разве ты заботишься не о душе? Разве не в ней пребывают счастье и осознание успеха? Или счастливы твои ногти? Может ли тело быть счастливым? Но я не хочу сейчас это обсуждать. Мы сейчас рассматриваем твою эпистемологию. Хотя очень легко увлечься и начать преследовать другую добычу – все звери в этом лесу перемешаны – твоя антропология, твоя метафизика, твоя этика, твоя эпистемология. Мы не можем разделить этих животных, если позволим им бежать свободно. Мы можем разделить их, только если поместим в наши искусственные клетки. Поэтому мое исследование твоей практической политики не может избежать исследования остальных аспектов твоей философии.

На самом деле, последнее, что ты затронул в этом отрывке, была снова антропология. (Мы никогда далеко не отходили от антропологии, когда рассматривали твою метафизику или этику или эпистемологию).

Вот еще один отрывок из 18 главы, памятный многим читателям:

«Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй – зверю; но так как первое часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму. Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя. … Из чего следует, что разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам ... Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово, но люди, будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними так же».

Макиавелли: Не забывай, Сократ, что я здесь говорю о практической пользе. Я утверждаю лишь, что иногда обещания стоит нарушить, чтобы добиться успеха, а иногда даже с целью выжить.

Сократ: Давай попробуем разобраться, понимаю ли я тут ход твоей мысли. К примеру, считаешь ли ты, что христиане второго века, которые обещали никогда не совершать идолослужения, должны были нарушить свое обещание, когда римский император предоставлял им выбор – или поклониться императору как богу, или быть скормленными львам в Колизее.

Макиавелли: Конечно, это очень яркий пример конфликта морального долга и практической пользы. Но я рассуждал об обещаниях, данных людям, а не Богу. Это подтверждает последнее предложение, зачитанное тобой.

Сократ: (зачитывает) …. «Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово».

Макиавелли: Потому что если бы все люди были добрыми, они никогда не стояли бы перед вероятностью выбора между мученичеством и идолослужением. Но подобная ситуация возможна только в идеальном мире, а не в реальном.

Сократ: (зачитывает) … «если бы люди честно держали слово, но люди, будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними так же».

Макиавелли: Вот. Об этом я и говорю. Уверен, что это шокирует тебя, Сократ. Ты опровергнешь это свое проповедью или изощренным метафизическим аргументом?

Сократ: Ни то, ни другое… Изучая видимое.

Макиавелли: Не может быть! Это мое поле битвы.

Сократ: Ты говоришь, что все люди дурны и не держат слова. Но определенно, некоторые люди держат слово.

Макиавелли: Очень немногие. Подавляющее большинство не держит своего слова.

Сократ: То есть твое предписание зависит от того, что существует больше тех, кто не держит слова, чем тех, кто держит?

Макиавелли: Оно зависит не столько от объективного факта, что существует некоторое количество обоих, но на том субъективном факте, что никогда невозможно точно знать заранее, сдержит человек свое обещание или не сдержит.

Сократ: То есть это твое предположение – что ты этого не знаешь.

Макиавелли: Да.

Сократ: В этом предположении неверная эпистемология.

Макиавелли: Что? Чем тебе не угодила моя эпистемология?

Сократ: Ты эмпирик. Я соглашусь с тобой в том, что невозможно познать характер человека исключительно через внешние ощущения. Но безусловно существуют иные способы познания человеческого характера.

Макиавелли: Я не знаю ни одного другого.

Сократ: О! Тогда тебе точно никогда не стать успешным государем.

Макиавелли: Ты, кажется, путаешь «успешного» с «наивным».

Сократ: Ни в коем случае. Я считаю, что «успешный» - это «реалистичный».

Макиавелли: И я так думаю.

Сократ: И я считаю, что «реалистичный» значит, знающий, чтоименно существует реально, и действующий в соответствии с этим.

Макиавелли: Согласен. Но я не стану включать в свое определение реальности некое идеальное сообщество, существующее помимо и поверх реального.

Сократ: Но знаешь ли ты то сообщество, которое ты называешь реальным? Знаешь ли ты, что ни одно сообщество не может существовать без обещаний? (Я имею в виду и заключение обещаний, и выполнение их, и доверие другим в том, что они их выполнят). Какое общество когда-либо могло существовать на недоверии? Общество должно связывать человека с человеком, и прошлое с будущим. А как можно этого добиться без веры в обещания?

Макиавелли: О, я знаю все это, Сократ.

Сократ: Тогда зачем же ты даешь такой совет, что если ему последовать, то это однозначно разрушит сообщество, вместо того, чтобы укрепить его. И как ты можешь называть подобный совет практичным?

Макиавелли: Потому что моя книга была написана не для всех, как «Государство» Платона – Respublica, что переводится как «общее дело» - но для одного государя. Ты и сам это заметил, когда сравнивал названия книг - моей («Государь») и Платона («Государство»). «Государь» написан не для массового потребления.

Сократ: То есть для того, чтобы твоя книга работала, все граждане должны верить лжи, и только правитель один должен знать правду о том, что никому нельзя доверять?

Макиавелли: Да, примерно так. Если бы овцы были лисами, пастух не смог бы содержать их в порядке и благоденствии. Не смог бы пастух этого сделать и в случае, если бы сам был овцой.

Сократ: И ты называешь это единым сообществом, не смотря на то, что пастух и овцы, государь и народ имеют столь разные философии?

Макиавелли: Если бы мрачная и открытая лишь немногим мудрость не была знакома государю, он бы не смог стать успешным правителем. И если бы подданные не верил в простую и открытую всем наивность, они бы не верили ни друг другу, ни государю.

Сократ: Твой государь выглядит как представитель другого биологического вида, он превосходит в мудрости свой народ как лиса овец.

Макиавелли: Как Платон является королем среди философов. И хотя открытая немногим мудрость платоновской философии почти полностью противоречит моей, мы оба видим необходимость в резком различии между правителем и народом. Но чувствую, ты не согласен.

Сократ: Не согласен.

Макиавелли: Потому что ты слишком наивен и оптимистичен по поводу человечества.

Сократ: Потому что я не наивен. Я знаю, что власть портит людей. В своей жизни я видел очень испорченную демократию, испорченную олигархию и множество испорченных тираний.

Макиавелли: Но ты был убит демократией, а не государем.

Сократ: Верно.

Макиавелли: То есть ты должен согласиться с Платоном, что демократия есть наихудший способ правления.

Сократ: Нет. Я не согласен.

Макиавелли: Потому что твоя вера в человечество так сильна, что ты хочешь отдать власть в руки всех, даже если это овцы?

Сократ: Нет. Потому что моя вера в человечество так сильна, что я не хочу отдавать власть в руки любого правителя.

Макиавелли: О! Мне нравятся твои предпосылки, но не твой вывод.

Сократ: Боюсь, что правитель будет думать о себе как о боге.

Макиавелли: Да, иногда он подобен богу. Но такой бог может служить своему народу и даже страдать за него, особенно если он воспитан на христианских ценностях.

Сократ: Я бы хотел, чтобы ты прочел небольшую фантазию, написанную о правителе через несколько веков после твоей смерти. Она называлась «Великий Инквизитор». В ней автор – Федор Достоевский – представляет, что Христос вернулся на землю в Испании и был арестован Инквизицией.

Макиавелли: Ого! Какая замечательная сатира!

Сократ: Инквизитор спорит с Ним и утверждает, что именно он – Торквемада – гораздо более христианский правитель, чем Христос, и более милосердный, потому что держит своих овец в послушании и в благополучии, в то время как Христос делает их несчастными из-за угрызений совести и возможности свободного выбора.

Макиавелли: Знаешь, в чем-то он был прав…

Сократ: Я ожидал, что ты скажешь это. Твой государь звучит удивительно похоже на Великого Инквизитора.

Макиавелли: Но возвращаясь от фантазии к реальности, я доказываю, что для государя необходимо быть лисой и не всегда хранить свои обещания, потому что другие правители не всегда хранят свои. Я пишу:

«А благовидный предлог нарушить обещание всегда найдется. Примеров тому множество: сколько мирных договоров, сколько соглашений не вступило в силу или пошло прахом из-за того, что государи нарушали свое слово, и всегда в выигрыше оказывался тот, кто имел лисью натуру. Однако натуру эту надо еще уметь прикрыть, надо быть изрядным обманщиком и лицемером».

Сократ: По этому поводу через несколько веков появится популярная песня – «Великий притворщик» (The Great Pretender).

Макиавелли: То есть моя мудрость была признана всеми через эту песню?

Сократ: Вообще-то, нет. Песня не была настолько популярной.

Макиавелли: Была ли это песня об удачном политике?

Сократ: Нет, это была песня о неудачной любви.

Макиавелли: Но мой совет стал известным?

Сократ: Печально известным, точнее сказать. Самым верным для обозначения притворщика будет то слово, что ты употребил – «лицемер». По крайней мере, это слово использовалось самым влиятельным Учителем всех времен.

Макиавелли: Я даже не пытаюсь спорить с ним. Тем более, здесь, и, особенно, пытаясь учить тому, что практически полезно.

Сократ: То есть ты заявляешь, что не противоречишь Ему?

Макиавелли: Думаю, его учение во многом совпадает с моим. Например, он советует нам «быть мудрыми, как змеи, и бесхитростными, как голуби» (Евангелие от Матфея 10: 16). Также написано: «…многие, видя чудеса, которые Он творил, уверовали во имя Его.Но Сам Иисус не вверял Себя им, потому что знал всех и не имел нужды, чтобы кто засвидетельствовал о человеке, ибо Сам знал, что в человеке» (Евангелие от Иоанна, 2:23-25).

Сократ: Многие из Его последователей пренебрегли змеиной мудростью, желая остаться бесхитростными, как голуби. Не готов ли ты стать бесхитростным, как голубь, с твоем стремлении стать змееподобным?

Макиавелли: Кто-то должен восстановить равновесие. И Христос и христиане часто воспринимаются как наивные простофили.

Сократ: Этот взгляд подходит тебе.

Макиавелли: На самом деле, думаю, я многому научился у него, даже в той своей главе, где я говорю о необходимости лжи.

Сократ: И чему же это?

Макиавелли: Как он всех убеждал, что его царство (которое, конечно, «не от мира сего») будет длится много веков, чтобы завоевать и умы, и воли, и сердца! Это же пропаганда. Он первым понял ее значение. Я вторым.

Сократ: Думаю, что это слово тут совсем не подходит.

Макиавелли: Для тебя не подходит. Ты только голубь, а не змей.

Сократ: Но Он не сказал «будьте лживы, как змей»!

Макиавелли: Сократ, я должен знать, насколько успешным мое понимание значение пропаганды стало после моей смерти. Пожалуйста, расскажи мне, были ли великие правители после меня, которые эффективно применяли это великое оружие?

Сократ: О, да. Одного звали Адольф Гитлер. Пропагандой он добился любви своего народа и чуть не покорил весь мир.

Макиавелли: Вот в нем мое оправдание!

Сократ: Я…ммм… не советовал бы тебе записывать его в свои ученики.

Макиавелли: Почему нет?

Сократ: Потому что после его смерти его ненавидели больше, чем кого-либо в истории.

Макиавелли: О! Тогда его пропаганда была не адекватной.

Сократ: Были и другие проблемы.

Макиавелли: Но мое оправдание здесь – в моей книге, которой мы пренебрегаем. Не могли бы мы к ней вернутся?

Сократ: Да. Конечно. Пожалуйста, прости мои отвлечения и рассеянность. Похоже, это профессиональная проблема всех философов.

Макиавелли: Итак, вот мое заключение:

«Таким образом, государю нет нужды обладать всеми описанными положительными качествами, надо только, чтобы казалось, что они у него есть».

Сократ: То есть видимость важнее реальности?

Макиавелли: Точно. Имидж – все!

Сократ: Это стало лозунгом успеха в рекламе через пять веков после твоей смерти.

Макиавелли: Видишь! Я говорил тебе! А что такое «реклама»?

Сократ: По сути, пропаганда.

Макиавелли: Видишь! Снова! Что я говорил!

Сократ: Это старейшая профессия в мире. Она была изобретена змием в Раю.

Макиавелли: «Я решусь сказать даже, что при постоянном их (положительных качеств) наличии и соблюдении они становятся вредны, а когда кажется, что они есть – полезны».

Сократ: Платон и все моралисты древности стремились доказать совершенно обратное – что справедливость всегда выгоднее, что добродетель работает, что право создает могущество.

Макиавелли: Да, у них все наоборот.

Сократ: Они приводили аргументы своих выводов.

Макиавелли: И я привожу!

Сократ: Думаю, ты можешь угадать мой следующий вопрос.

Макиавелли: Вот почему я считаю контроль над видимостью более важным, чем контроль над реальностью:

«Люди большей частью судят по виду, так как увидеть дано всем, а потрогать руками – немногим. Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле».

Сократ: То есть ты предпочитаешь видимость реальности.

Макиавелли: Конечно! Как говорит твой рекламщик «Имидж – все!».

Сократ: А правда – ничто.

Макиавелли: Соответственно.

Сократ: И это правда?

Макиавелли: Я верю в это.

Сократ: Но если правда – ничто, тогда и реальность – ничто.

Макиавелли: Твой аргумент – просто софизм, Сократ. Это недостойно тебя.

Сократ: Нет, Никколо, это твое высказывание логически противоречиво. И это недостойно тебя.

Макиавелли: Мы сейчас на уроке логики или в реальном мире?

Сократ: Я не знаю ничего более истинного и полезного в реальном мире, чем законы логики. А ты? Ты когда-нибудь видел что-либо, что не подчинялось бы закону непротиворечия? Например, человека, который одновременно бы и существовал, и не существовал?

Макиавелли: Нет.

Сократ: Тогда, думаю, самое время рассмотреть твою логику.