9. Армия и законы

Сократ: Давай начнем с очень специфического и очень конкретного – с твоих военных советов в «Государе».

Макиавелли: В этом я чувствую себя наиболее уверенно!

Сократ: Ты хвалишь римлян в третьей главе, «ибо они знали, что войны нельзя избежать, можно лишь оттянуть ее – к выгоде противника».

Макиавелли: Да.

Сократ: Ты имел в виду, то, что ее следовало бы избегать, но что ее невозможно избежать, так?

Макиавелли: Верно.

Сократ: Вероятно ты прав в отношении некоторых войн. Но считаешь ли ты, что ни одной войны невозможно избежать? Разве нет в истории примеров мирных договоров и союзов, которые были взаимно выгодны? Как может война быть более выгодной, чем мир? Мир сохраняет, а война уничтожает и богатство и людей обеих воюющих сторон.

Макиавелли: Конечно. Но человек зол, помнишь? Он предпочитает воевать, а не жить в мире. Мир надоедает ему. Все люди жаждут победы и славы.

Сократ: Если это верно, то я не человек, потому что не жажду этого.

Макиавелли: Хмм. Возможно, это объясняет многие твои странности, Сократ.

Сократ: Но уверяю тебя, я – человек. Я могу показать тебе моих родителей в качестве доказательства. Но не сейчас.

Макиавелли: Я шутил, Сократ.

Сократ: Ты можешь шутить надо мной, Никколо, но не над доказательством. Ты должен отвечать.

Макиавелли: Хорошо, возможно, я соглашусь, что некоторые люди не жаждут победы. Но большинство жаждет. И самый великий народ в истории – римляне – научили нас, как преуспеть в этом, если только мы сможем научиться на их неопровержимом примере. Я всегда считал конкретные примеры более неопровержимыми, чем абстрактные законы или аргументы. Ты не можешь спорить с успехом.

Сократ: И потому ты говоришь в своей 14 главе о военном деле «Итак, государь не должен иметь других мыслей и забот, не должен упражняться в ином искусстве, кроме военного дела, его постановки и изучения; ибо это единственное искусство, подобающее тому, кто правит». И далее в той же главе ты говоришь: «Поэтому государь никогда не должен отвращать своих взглядов от военного искусства, и в мирное время упражняться в нем следует еще больше, чем в военное».

Разве это не еще одно громадное неудобство для того, кто ищет власти и хочет быть практичным? Предположим, что ты смог бы достичь всех целей, за которые ты вел войны, БЕЗ потери жизней и оружия, и времени, и энергии, и богатства – разве это не увеличило бы твоей власти? Если бы ты смог захватить крепость, или королеву, или корабль, или казну – с сотней солдат, не было бы глупым и неэффективным использовать тысячу?

Макиавелли: Верно.

Сократ: А что, если бы один солдат мог сделать это? Не было бы глупостью посылать сотню?

Макиавелли: Конечно. Но один никогда не справится.

Сократ: Но если и одного не понадобится? Что если ты сможешь достичь всех целей войны вообще без войны?

Макиавелли: Это невозможно.

Сократ: Никогда? Никакими средствами? История не знает таких примеров?

Макиавелли: Нет! Я знаю, о чем ты собираешься сказать, Сократ: классический аргумент, что целью войны является мир или определенный вид мира. Затем ты скажешь, что иногда этой цели можно добиться только войной, иногда дипломатией или убеждением, иногда появлением общего врага или убийством или переворотом. Но я скажу, что человек не успокоится без войны, и ее цель – не мир, а завоевание и слава, и что война должна продолжаться, подобно тому, как живое тело должно убивать животных себе в пищу. Это закономерность человеческой природы, которая прекращается только со смертью.

Сократ: Итак, война должна продолжаться и расширяться вечно.

Макиавелли: До тех пор, пока не останется других миров, которые можно завоевать. Александр Македонский не погиб на войне, его уничтожил мир. И Рим был здоровым и растущим, пока империя росла завоеванием. Но когда варвары и персы остались за границами, и был провозглашен PaxRomana – Римский мир – империя начала разваливаться, как старый профессиональный воин, вышедший на пенсию и разжиревший.

Сократ: А какова же цель и задача завоевания посредством войны?

Макиавелли: Победа, конечно.

Сократ: Но это же лишь иное слово для обозначения завоевания. Для чего ты, или для чего мы, согласно твоей точке зрения, ищем победы или завоевания?

Макиавелли: Какой глупый вопрос, Сократ! Каждый хочет победы, как хочет жизни. Никто не хочет поражения.

Сократ: Конечно, это правда, по крайней мере, для большинства мужчин. (Интересно, что бы женщины сказали об этом?)

Макиавелли: О, пожалуйста, Сократ! Я уверен, что нам не стоит падать так низко, чтобы учиться у женщин.

Сократ: Я не стану отвечать тебе, потому что это шокирует тебя, а также потому, что это уведет нас далеко в сторону и надолго. Так ты говоришь, что победа, как и жизнь, является конечной целью самой себя.

Макиавелли: Да.

Сократ: Утверждаешь ли ты также, что вопросы о смысле жизни, цели жизни, конечной цели, summumbonum или величайшем благе – все это дурацкие вопросы, так как жизнь не имеет никакого смысла и цели, кроме ее самой.

Макиавелли: Почему же мне этого не утверждать?

Сократ: Потому что если это так, то жизнь была бы величайшим благом, и приносить ее в жертву на войне – было бы глупостью, а не славой и честью. И это было бы философией трусов.

Макиавелли: Тогда я откажусь от нее.

Сократ: Тогда ты должен сказать, что жизнь, так же как и победа, с которой ты сравнил ее, не являются своей собственной целью, а имеют иную цель.

Макиавелли: Да. Соглашусь.

Сократ: Думаю, ты можешь угадать мой следующий вопрос.

Макиавелли: Ты спросишь меня, что же это за цель.

Сократ: Да.

Макиавелли: Сократ, ты меня удивляешь. Ты начинаешь с прекрасных и конкретных вопросов о правителях и армиях, а потом вдруг воспаряешь в такие туманные абстракции, и мы уже летаем словно ангелы и обсуждаем summumbonum! Ты… Ты…

Сократ: Никколо!

Макиавелли: Что?

Сократ: Ты не ответил на мой вопрос.

Макиавелли: Потому что я не верю, что должен на него отвечать.

Сократ: Почему?

Макиавелли: Потому что вопрос о величайшем благе – это вопрос о добре, о морали, об идеалах. А добро и зло в любом государстве определяется законом. А законы в любом государстве пишутся теми, кто имеет власть создавать законы. И эта власть приобретается силой оружия. Яиду к реальной причине, а ты, Сократ, витаешь вокруг конечной цели. И поэтому ты оказываешься нигде, как ребенок, играющий с тенью. Я говорю об армии, потому что именно в ней корень и причина власти, издающей законы и устанавливающей, что такое добро. Я знаю, что ты не согласен с моей философией, но ты, во всяком случае, должен оценить мою логику.

Сократ: Я не могу оценить того, чего я не вижу. Давай попробуем тщательно рассмотреть твою логику. Вот отрывок, в котором ты оправдываешь свой совет правителю постоянно думать об армии. Это в двенадцатой главе. «Ранее уже говорилось о том, что власть государя должна покоиться на крепкой основе, иначе она рухнет». (Пока это действительно звучит как хороший совет). «Основой же власти во всех государствах … служат хорошие законы и хорошее войско. Но хороших законов не бывает там, где нет хорошего войска, и наоборот, где есть хорошее войско, там хороши и законы, поэтому минуя законы, я перехожу прямо к войску».Твое последнее предложение должно логически вытекать из предыдущих. Если верно, что «где есть хорошее войско, там хороши и законы», тогда мудро и практично обсуждать армию, а не законы, потому что, как ты верно говоришь в первом предложении, основа должна быть крепкой. И если армия – это единственная основа государства, мы должны заниматься единственно ей. Если же есть другие главные основы (даже не единственные), то нужно и заниматься главным образом ими (хотя и не единственно).

Макиавелли: Так ты увидел и оценил мою логику, Сократ? И так как ты оценил мои предпосылки, то должен оценить и выводы. Твоя наука – логика – принуждает тебя признать мою науку – практическую политику.

Сократ: Давай не будем торопиться.

Макиавелли: Здесь нет непродуманных заключений, уверяю тебя.

Сократ: Теперь именно я буду настаивать на доказательствах, а не только на уверениях. Давай посмотрим вот на этот отрывок: «хороших законов не бывает там, где нет хорошего войска, и наоборот, где есть хорошее войско, там хороши и законы».

Макиавелли: Ну, и?

Сократ: Эти два утверждения – о том, что «хороших законов не бывает там, где нет хорошего войска», и о том, что «где есть хорошее войско, там хороши и законы»- считаешь ли ты что они логически связаны?

Макиавелли: По мне, так вполне.

Сократ: Предположим, я скажу, во-первых, что там, где нет меча, не может быть и битвы на мечах, а, во-вторых, что там, где есть меч, обязательно будет схватка на мечах. Скажешь ли ты, что эти высказывания логически связаны?

Макиавелли: Они оба верны, если ты это имеешь в виду.

Сократ: Нет, я не это имею в виду. Я имею в виду следующее – считаешь ли ты, что одно высказывание можно логически вывести из другого?

Макиавелли: Я не очень силен в дедукции, Сократ. Я утверждаю, что оба высказывания верны, и это подтверждается индукцией, многочисленными наблюдениями.

Сократ: Понимаешь ли ты различие между достаточной причиной и необходимой причиной?

Макиавелли: Конечно. Отец – необходимая причина сына, но не достаточная, так как нужна еще и мать.

Сократ: Хорошо. Теперь посмотри на первое высказывание: «хороших законов не бывает там, где нет хорошего войска». То есть, ты считаешь, что хорошая армия является необходимой причиной хороших законов. Так?

Макиавелли: Да.

Сократ: Но в твоем втором утверждении – «где есть хорошее войско, там хороши и законы» - ты утверждаешь, что хорошая армия является достаточной причиной хороших законов.

Макиавелли: Да. И оба утверждения верны, хотя второе и шире.

Сократ: И потому имеет больше шансов оказаться ложным, как в моем примере с мечом и битвой на мечах. Меч, конечно, является необходимой причиной битвы на мечах, но не является достаточной причиной. Нужен еще и человек, который сражается им.

Макиавелли: Конечно.

Сократ: И возможно, твое второе утверждение о войске и законах также ложное. Оно не вытекает из первого. Таким образом, мы должны прибегнуть к наблюдению.

Макиавелли: Именно это я и сделал.

Сократ: Но сделал ли ты это правильно? Ты забыл некоторые факты. История показывает, что изобретатели хороших законов только иногда имели хорошую армию, как римляне или Наполеон, но иногда не имели, как Моисей, Хаммурапи, Конфуций, Иисус и Американский конституционный конвент.

Макиавелли: Что?

Сократ: А, да. Ты об этом не мог знать.

Макиавелли: Можешь рассказать?

Сократ: В двух словах. Почти через три века после того, как ты умер, одно из лучших собраний законов сформировало великую нацию, названную в честь твоего друга Америго Веспуччи.

Макиавелли: Мне извинительно не знать будущую историю. Я ведь только человек, а не бог.

Сократ: О, нет причин извиняться. Ты не под судом. Да и я не мог бы быть судьей. Но вот твоя книга – под судом.

Макиавелли: Я понимаю.

Сократ: И теперь, когда ты отверг обвинение в личном невежестве, ты должен предполагать, что есть в твоей книге нечто, что нуждается в оправдании.

Макиавелли: Я предполагал это.

Сократ: А в оправдании нуждается правда или ложь?

Макиавелли: Ложь, конечно.

Сократ: Тогда я оставляю свои примеры.

Макиавелли: Но как я могу знать будущее?

Сократ: Моисей, Хаммурапи, Конфуций, Иисус – разве они были будущим для тебя?

Макиавелли: Нет. Это примеры из прошедшей истории.

Сократ: Тогда ты опровергнут прошедшей историей, в которой считал себя экспертом.