10. Любовь и страх

Макиавелли: Кого же еще из моих солдат ты поразишь своей картечью?

Сократ: Мои вопросы не похожи на картечь, так как картечь при выстреле поражает неприцельно.

Макиавелли: Похоже, что именно этимты и занимаешься. Ты говорил, что сначала исследуешь мою антропологию, и только потом мою этику, метафизику, эпистемологию и логику, ни в одной из которых я не претендовал быть учителем. Но ты уже затронул все эти вопросы, все из них, в то время, как предполагалось, что ты рассматриваешь только мою антропологию.

Сократ: Ничего не могу с этим поделать. Я должен следовать за аргументом, куда бы он ни вел. И он уводил нас и, безусловно, еще будет уводить во все эти аспекты философии, подобно улицам в городе. Но ни логика аргумента, ни мое следование за ней не бесприцельны.

Макиавелли: Но мы должны были сосредоточиться на философии человека, ведь именно в ней суть моей книги.

Сократ: Справедливо. А также мы должны сосредоточиться на главном законе, из которого вытекает практически всё в твоей книге. И этот главный закон, похоже, - все люди злы.

Макиавелли: Ты заявишь, без сомнения, что все мои заключения выведены из этой предпосылки, а не из фактов истории, как я заявляю. Ты, похоже не хочешь признать, что я не философ, а ученый, и что я делаю свои выводы путем индукции, а не дедукции.

Сократ: Я только следую тому, что ты написал. И ты определенно путем умозаключения, путем дедукции от своего главного закона пришел к этому выводу.

Макиавелли: Какому выводу?

Сократ: Что лучше, чтобы тебя боялись, чем любили.

Макиавелли: Я знал, что это привлечет твое внимание.

Сократ: Конечно знал, именно поэтому ты это и написал. «Шокирующий эффект» - думаю так это называется. Но это лишь мое предположение – я здесь для того, чтобы анализировать твои слова, а не твои мотивы. Вот он, наверное, самый знаменитый отрывок из всего, написанного тобой.

Макиавелли: Прежде чем ты продолжишь, не мог бы ты удовлетворить мое любопытство как историка?

Сократ: Только если это не отвлечет нас от отрывка.

Макиавелли: Не отвлечет, это связано с отрывком.

Сократ: Спрашивай.

Макиавелли: Похоже, ты знаешь многое из того, что случилось после твоей смерти, включая события моей жизни, например, всю историю с Савонаролой. Скажи мне, это мое высказывание поистине стало известным?

Сократ: Печально известным.

Макиавелли: Среди большинства людей?

Сократ: Похоже на то. По крайней мере, оно стало главной темой в популярном фильме «Бронкская история».

Макиавелли: А что такое «фильм»?

Сократ: На это сейчас нет времени. Мы должны вернуться к нашему делу. Мы должны рассмотреть твои слова из 17 главы:

«По этому поводу может возникнуть спор, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись. Говорят что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх. Ибо о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива: пока ты делаешь добро, они твои всей душой, обещают ничего для тебя не щадить: ни крови, ни жизни, ни детей, ни имущества, но когда у тебя явится в них нужда, они тотчас от тебя отвернуться. … Кроме того, люди меньше остерегаются обидеть того, кто внушает им любовь, нежели того, кто внушает им страх, ибо любовь поддерживается благодарностью, которой люди, будучи дурны, могут  пренебречь ради  своей выгоды, тогда как страх поддерживается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно.     … Итак, возвращаясь к спору о том, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись, скажу, что любят государей по собственному усмотрению, а боятся -- по усмотрению государей,  поэтому мудрому правителю  лучше рассчитывать на то, что зависит от него, а не от кого-то другого».

Я поздравляю тебя с замечательной ясностью и хорошим литературным стилем! Это делает мою задачу логического анализа выявления истины намного более легкой.

А теперь по поводу того, что ты здесь говоришь…

Макиавелли: Но я также говорил в следующем предложении «важно лишь ни в коем случае не навлекать на себя ненависти подданных».

Сократ: Да, но это не отменяет того, что ты сказал выше.

Макиавелли: Понимаю, что этот отрывок должен тебя шокировать, но он не о морали. И это можно сказать о всей книге. Я не стремлюсь рассказывать людям о том, что они должны или не должны делать, но только о том, как устроена политика. «Государь» - это практика, а не теория; это политика, а не этика.

Сократ: О! Я понимаю. Мой вопрос не о том, насколько это этично, а о том, насколько это практично.

Макиавелли: Хорошо. И давай больше не будем так глубоко погружаться в философские теории.

Сократ: Но мы должны это делать. Должны ради тебя! Ты умозрительно выводишь свои практические выводы из своей общего представления о человеке. Ты безоговорочно утверждаешь: «о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны»… и так далее. И снова ты говоришь «любовь поддерживается благодарностью, которой люди, будучи дурны, могут  пренебречь ради  своей выгоды».

Макиавелли: Но эти предпосылки – не теория, это факт. Мои основные законы подобны научной формуле – они основаны на наблюдениях с добавлением инструментов исторической науки, и они ведут к практическим выводам – политической технологии, так сказать.

Сократ: Я понимаю. Но если по какой-либо причине твоя формула – твои предпосылки или твой основной закон – не является фактом, не верна или является полуправдой, тогда и ее практическое применение потерпит крах.

Макиавелли: И я это понимаю.

Сократ: Итак, ты не отвергаешь такой способ познания как дедукция, то есть умозрительное выведение заключений из наиболее общих принципов?

Макиавелли: Нет. Но у меня практические цели, а не теоретизирование. И я начинаю и заканчиваю конкретными вещами, а не обобщениями. Я начинаю с конкретных наблюдений и уже из них вывожу общие законы, а потом прилагаю эти законы к конкретным ситуациям из практики.

Сократ: Значит, вполне справедливо проверить,твой основной закон или формулу, которая связывает твои исходные наблюдения с финальными практическими рекомендациями, чтобы убедиться, не является ли твой основной закон слабым звеном в цепи. Считаешь ли ты, что твои формулы даже нельзя подвергать подобному рассмотрению?

Макиавелли: Нет, совсем нет.

Сократ: Тогда продолжим, коль мы договорились о логических правилах. Скажи мне, пожалуйста, насколько объемны и разнообразны те наблюдения человеческого поведения, на основе которых ты вывел свой основной закон, что все люди злы.

Макиавелли: Объемны, как мир, и разнообразны, как история.

Сократ: И во всем мире ты не нашел ни одного хорошего человека? Ты подобен кинику Диогену, который жил в бочке и ходил днем по рынку с фонарем в поисках честного человека.

Макиавелли: У меня нет ни бочки, ни фонаря, но у меня не больше веру в человека, чем у Диогена. Ты должен понять мое разочарование, Сократ, - разве ты самне провел всю жизнь в тщетных поисках мудрого человека?

Сократ: Это не одно и то же. И я все же понял, что может быть очень много мудрых людей; ведь мудр тот, кто понимает, что он не мудр. Но говоря о добре, ты утверждаешь, что его вообще нет в человечестве или все же немного есть? Будешь ли ты отрицать даже существование «воровской чести»? Или, что одни люди хуже других, а значит,вторые лучше, и имеют сколько-то добра, по крайней мере, перемешанного в них со злом?

Макиавелли: Скорее, немного есть.

Сократ: Насколько немного? Как мы можем измерить его? И как учесть это добро, пусть даже ничтожное, и его воздействие на поведение человека? Ты опустил это в своей книге, и потому я сомневаюсь, что она может быть практичной. Как можно называть себя реалистом, если ты отказываешься замечать часть реальности?

Макиавелли: Я допустил, что в человеке может существовать немного добра. Но я настаиваю на том, что зло намного сильнее. Особенно это заметно, когда тебе,подобно успешному правителю, приходится общаться с людьми. Я не пытаюсь решать вопросов, которые дети и философы, скучая, обсуждают в комфорте детских комнат или ученых кабинетов, вопроса о том, сколько в человеке добра, а сколько зла. Я оставлю этот вопрос философам. Я отвечаю на другой вопрос: я разъясняю успешному правителю, как контролировать человеческое поведение.

Сократ: Тогда, я думаю, тебе будет очень интересно узнать, что открыли ученые через пять веков после твоего времени. Это были ученые, изучавшие поведение человека, - вовсе не философы. И большинство этих ученых были атеистами, скептиками и материалистами. Они называли себя «бехейвиаристами», потому что их интересовало только изменение на практике человеческого поведения. Они обнаружили, что в изменении и контроле человеческого поведения любовь к поощрениям действует эффективнее, чем страх наказания. Это тебя не удивляет?

Макиавелли: Да, удивляет. Если только к тому веку человек не изменился и не стал воспитанным и цивилизованным.

Сократ: Да нет же! На самом деле тот век пережил самые массовые в истории убийства, организованные государством. (Их назвали геноцидом).

Макиавелли: Сколько там было жертв?

Сократ: Более ста миллионов.

Макиавелли: Да, человечество не изменилось.

Сократ: Нет. И все же человек лучше отвечает на добро, чем на зло, на любовь, чем на страх.

Макиавелли: Я не понимаю, как это возможно. Но у тебя есть индуктивный аргумент в пользу любви, в то время как у меня – дедуктивный в пользу страха. И дедуктивный аргумент более надежен, чем индуктивный.

Сократ: Интересно, как ты меняешь свою позицию по поводу логического метода, только чтобы сохранить свою позицию в вопросе о любви и страхе! В чем же состоит твой дедуктивный аргумент?

Макиавелли: Вот, в моем последнем отрывке. Я говорю, что любовь людей к тебе контролируется их волей, а не твоей, потому для тебя она является частью «фортуны» (удачи), в то время как их страх перед тобой контролируется твоей волей, а не их, и потому является для тебя «vitru”(доблестью). Таким образом, закон успеха, гласящий, что нужно максимизировать «virtu»» и минимизировать «фортуну», подтверждает мой вывод о том, что тебе следует больше полагаться на страх, чем на любовь.

Сократ: То, чего ты хочешь, находится под твоим контролем, так?

Макиавелли: Да.

Сократ: И, следовательно, является частью «virtu»?

Макиавелли: Да.

Сократ: Но то, чего хотят по отношению к тебе люди, исходит из их воли, правильно?

Макиавелли: Да.

Сократ: И таким образом является частью «фортуны»?

Макиавелли: Твоей «фортуны».

Сократ: И ты отвергаешь золотое правило, предписывающее делать другим то, чего ты хотел бы, чтобы они сделали тебе?

Макиавелли: Отвергаю. Это хорошее правило для овец, но не для волков и не для правителей.

Сократ: Вместо него, ты предписываешь делать людям то зло, которое они могли бы сделать тебе.

Макиавелли: Да. Это мой закон успеха.

Сократ: То есть закон звучит не как «Делай другим то, что ты хотел бы, чтобы они сделали тебе», но как «Делай другим то, что они сделали бы по отношению к тебе, но сделай это первым».

Макиавелли: Ха! Ты прекрасно его сформулировал, Сократ! Мне нравится!

Сократ: И то, что в твоей воле- это «virtu», а что не в твоей – это «фортуна».

Макиавелли: Да.

Сократ: И тот вред, который другие хотят тебе нанести, является для тебя «фортуной», а не «virtu»?

Макиавелли: Да.

Сократ: Но тогда твое правило требует от тебя действовать согласно их воле, что является для тебя «фортуной», а не согласно твоей воле – «virtu». Не противоречит ли это твоему закону успеха, как максимизизации«virtu» при минимизации «фортуны»?

Макиавелли: Я не понимаю, как твоя крученая логика вывела это заключение, Сократ!

Сократ: О, думаю, ты понимаешь. Логика не была ни крученой, ни очень сложной, особенно для человека твоего ума.

Макиавелли: Но я не хочу золотого правила справедливости и равенства. И я точно не хочу жить по любви и милосердию. Я хочу, чтобы моя собственная свобода и власть делали то, чего хотят. И я утверждаю, что этого хочет каждый человек. Но я знаю способ, как этого достичь.

Сократ: Я знаю более легкий способ достичь этого.

Макиавелли: То есть ты признаешь, что каждый человек хочет этого?

Сократ: Свободы и власти делать то, чего мы хотим? Конечно, мы все хотим этого. Кто захотел бы быть порабощенным или бессильным?

Макиавелли: Тогда каков же твой более легкий способ добиться этого?

Сократ: Любовь. Если ты хочешь, чтобы «virtu» победила «фортуну», то почему бы не жить в любви?

Макиавелли: Это безумие! Любовь свободна, потому другие будут любить тебя, только если этого захочешь не ты, а они сами. Подобная жизнь – это максимальная зависимость от «фортуны», а не от «virtu».

Сократ: Нет, если ты хочешь именно любить, а не быть любимым. Ты же сам сказал, что «люди сами решают, кого им любить». Таким образом, жить в полной свободе и власти, всегда получать то, чего хочешь и не зависеть от «фортуны» – это жить в любви. Любить – всегда в твоей власти.

Макиавелли: Это безумие. Страх сильнее, чем любовь, намного сильнее.

Сократ: Правда? Что происходит, когда любовь входит в жизнь, которая раньше управлялась только страхом? Не изгоняет ли любовь страх?

Макиавелли: Я усиливаю свою волю не любовью, а мечем, который контролирует людей.

Сократ: И те, кто живет мечем, обычно и гибнут от меча, разве не так? Согласись же, Никколо! Ты же реалист и мирской человек. Ты знаешь, что это правда.

Макиавелли: Я не могу в это поверить. Ты пытаешься доказать, что святой сильнее тирана, убившего его. И ты хочешь заставить меня – человека, знающего мир, поверить, что это реалистично и практично?

Сократ: А почему нет? Многие испытали это на практике в реальной жизни.

Макиавелли: Но золотое правило жизни в справедливости и милосердии, которое превосходит справедливость, подходит только для некоторых частных людей, которые хотят стать святыми. Оно не для политики. Покажи мне хоть одно государство, управляемое милосердием. Покажи мне государство, управляемое святыми?

Сократ: То есть ты считаешь, что должно быть два критерия – для частной жизни и для общественной жизни, одно – для святых, второе – для правителей.

Макиавелли: Конечно, если только ты не потребуешь от меня определить, что такое религия и политика.

Сократ: То есть правитель должен следовать совсем не тем правилам, которым он хочет, чтобы следовали его подчиненные, а скорее полностью противоположным правилам?

Макиавелли: Конечно! Ведь если бы его граждане были бы такими же умными и беспринципными, как он, ему очень не просто было бы править ими. Он хочет, чтобы они вели себя спокойно, как овцы, в то время как он сам подобен волку.

Сократ: Но правитель – человек, не так ли?

Макиавелли: Конечно.

Сократ: Как и все его граждане?

Макиавелли: Конечно.

Сократ: То есть они представители не двух видов, как овцы и волк, а одного.

Макиавелли: Конечно. Это была только метафора.

Сократ: И представители одного вида имеют одну природу, правда?

Макиавелли: Верно по определению.

Сократ: То есть законы человеческой природы, на которые ты полагаешься, давая советы правителям, также свойственны и всем гражданам?

Макиавелли: Да.

Сократ: И потому они могут действовать так же, как он, хотя овца никогда не может действовать так, как волк.

Макиавелли: Да, в теории…

Сократ: И те законы человеческой природы, которые правитель признает в гражданах и пытается с их помощью манипулировать ими, действуют и на него самого, не так ли?

Макиавелли: Да. Это власть, а не природа человека позволяет ему быть правителем и не позволяет его подданным делать то же самое. Правитель и подданные равны по природе, но не равны по власти и уму.

Сократ: Но ты сказал, что все люди злы, поэтому никому нельзя доверять. Ты говоришь, что всякий, кто хочет быть мудрым и успешным, должен использовать страх, а не любовь. И это совет базируется на общей человеческой природе, так?

Макиавелли: Да.

Сократ: То есть только невежество овец, а не недостаток чего-либо общего в человеческой природе, делает овец овцами. И только то знание, которому ты учишь в своей книге, позволяет правителю подняться над овцами и стать волком.

Макиавелли: Да. Моя книга – ключ к власти. Знание – сила. Знание – власть. Ты учил, что знание – это добродетель, это virtu, моральная virtu, овечья virtu. Я учу, что знание – это «virtu» – волчья «virtu» – власть.

Сократ: То есть, если твоя книга попадет не в те руки, она приведет к саморазрушению. Она научит овец, как стать волками.

Макиавелли: Ну, да. При определенных условиях…

Сократ: Почему же ты опубликовал ее? Почему ты искал славы? Почему ты поделился своей силой, своей властью, которым является твое знание? Почему ты действовал как тот, кто подчиняется золотому правилу?

Макиавелли: Хммм. Возможно, в глубине души я святой.

Сократ: Это уж точно не мне решать. Но и в святых, которых я встречал, и в других людях, а я, между прочим, встречал очень разных людей и мог наблюдать многие человеческие слабости и недостатки, встречал даже убийц, но ни в одном я не замечал того, что часто вижу на твоем лице.

Макиавелли: И что же это такое, что открыто твоему внутреннему взору как внешний знак Каина?

Сократ: Презрительная ухмылка.