Большая Наука и историческая наука

Итак, за Наукой (в том виде, в каком существует она сегодня) – века и века исторического, культурного и социального опыта человечества, включая и опыт языка, трудовых навыков, философствования, верований и искусства, т. е. всего того, что образует основу внутренней жизни человека и его общения с другими людьми [Кузнецова 2012, 119–120].

В течение многих десятилетий были о остается открытым вопрос: когда начиналась та рациональная и теоретизированная Наука, которая, по существу, и является Наукой в современном понимании этого слова? – И разные исследователи отвечают на этот вопрос по-разному.

Одни связывают истоки современной науки с философским и научным опытом древних греков (первоначально – эллинские «мудрецы» и софисты, за ними – Сократ, Платон, Аристотель, а уж за ними – Гиппократ, Птолемей, Эвклид), т. е. с эпохой, когда человеческая мысль открыла собственное своеобразие и стала пытаться постигать и анализировать самое себя. Когда она стала ставить вопросы об общей, сквозной проблематике и Бытия, и Мышления.

Другие связывают эти истоки с эпохами христианской патристики и схоластики, когда, во-первых, был поставлен вопрос о специфике человеческого субъекта мышления, во-вторых, был сознательно отточен логический аппарат мышления, а, в-третьих, были отточены методы теоретической дискуссии (кстати сказать, во многом опиравшиеся на разработанные в римском праве формы состязательного судебного процесса)[671].

Третьи связывают начало современной науки с тем интеллектуальным переворотом во всемipной истории XVI–XVIII столетий, который ознаменован целой вереницей научных и философских открытий: начиная гелиоцентрической системой Николая Коперника и кончая критической философией Иммануила Канта и первыми опытами с электричеством.

И дело здесь на только в утверждении непреложной связи научного мышления и научного эксперимента с постоянной работой мысли над собой (вспомним декартовское: «Мыслю, следовательно, я есмь»[672]), и не только в беспрецедентном тематическом обогащении наших познаний, но и в становлении разветвленной институциональной основы научной деятельности. Это время освобождения университетского дела от клерикального диктата, время бурного становления научных обществ и академий, публичных библиотек и лекториев, архивов и музеев, издательского и журнального дела, лабораторий, клиник, мастерских и ботанических садов. Консолидация тогдашних европейских государств и валют, становление национальных рынков – всё это приводило к отмене внутренних таможен и к развитию системы дорожных служб и почтовых связей и – благодаря этому – к интенсификации интернационального научного общения, включая и книгообмен[673]. Кстати сказать, благодаря Петровским преобразованиям первой четверти XVIII столетия к этому процессу интернационального научного общения, к процессу становления европейской цивилизации знаний подключилась и Россия [Кузнецова 1997; Рашковский 2012], подсказав и прочертив тем самым многие дальнейшие пути последующей истории внезападного, внеевропейского человечества [Рашковский 1990].

Далее, четвертая категория исследователей связывает истоки современной науки с тем интеллектуальным переворотом начала прошлого столетия, который связан с «физическим идеализмом», с теорией относительности и квантовой теорией. Исследователи обосновывают свою позицию тем обстоятельством, что именно в этот период наука наконец-то нашла не только подлинную свою проблематику, но и адекватный этой проблематике теоретический язык.

И, наконец, есть и пятая группа исследователей, которая настаивает, что благодаря электронике и соответствующим информационным технологиям Наука, наконец, обрела адекватную себе не только чисто технологическую и коммуникативную, но и интеллектуальную основу.

Кто же из этих пяти групп исследователей прав? – М. А. Розов и его коллеги склоняются к мысли, что каждая из этих групп права по-своему, и все вместе, во взаимной дополнительности своих воззрений, они выстраивают объемный, многозначный и диалектичный образ не только истории Науки, но и обобщенный образ научной деятельности и научной мысли в ее не просто историческом, но и в остро-современном измерениях. И шире – выстраивают образ современной культуры, которую мы могли бы определить как во многих отношениях наукоцентрическую.

Действительно, Наука сохраняет преемственность сквозь века. Но время от времени круто меняется сам язык Науки. Так было, напр., в начале прошлого века, когда язык классической физики, сохранивший свою преемственность во множестве областей познания естества, обнаружил свою неприменимость к задачам физики атомного ядра и элементарных частиц; так произошло во второй половине прошлого века, когда язык старой историографии, язык безличной и надындивидуальной «истории-процесса», был отчасти поставлен под вопрос той «историографической революцией», инициатором которой выступила парижская школа «Анналов» [Могильницкий 2008].

И в этом смысле – М. А. Розов и его коллеги вспоминают Маяковского – Наука в процессах непрерывного самообновления ее проблематики и языка, в процессах непрерывного раздвижения и преобразования ее горизонтов – есть постоянная «езда в незнаемое» [Кузнецова 2012, 242][674].