1. Электронная революция / социальная контрэволюция[449]

Чтобы понять уникальный и незаменимый статус библиотеки именно в нашу эпоху, требуется осмыслить, по крайней мере, некоторые определяющие черты эпохи – черты ее технологического, социального и духовного своеобразия.

Во всяком случае, можно было бы обозначить нашу эпоху как эпоху беспрецедентной революции интеллектуальных и материальных производительных сил на качественно и беспрецедентно новой основе – на основе электронных технологий, когда информация, сохраняемая и мгновенно передаваемая посредством электронных импульсов, становится основным и во многих отношениях определяющим богатством и могуществом общества. Электронная революция в области производительных сил несет в себе огромные и многозначные сдвиги в сферах социальности и сознания. Эти сдвиги касаются и социальной организации, и новых эвристик мышления, и новых форм повседневного общения между людьми[450], и даже самих новых горизонтов культуры. Действительно, поисковые системы, онлайн-библиотеки, обеспечивающие широкий (в частности, и бесплатный) доступ к книгам и рукописям, нуждающимся в особом режиме хранения[451], – всё это создает беспрецедентные возможности приобщения огромного числа людей к подлинной культуре. Вопрос только в том, какого рода информационных продукт запрашивается тем или иным конкретным пользователем[452]…

Да и кроме того, эвристика эвристике рознь. Электронная революция внесла неоценимый вклад в современный опыт приумножения, сохранения и творческих перестроек наших знаний. Однако побочным продуктом этого процесса оказывается антиэвристика взлома баз данных и денежных депозитов, рассылки компьютерных «червей»…

И здесь – коль скоро речь зашла об электронной революции в современной культуре – самое время обмолвиться несколькими словами о природе революций. Многие революционные события в истории человечества предопределяли собой великие и благоприятные сдвиги долговременного порядка (напр., в сферах технологической, социо-экономической, правовой, общекультурной, религиозной и т. д.).

Однако в кратковременных перспективах истории революционные ломки – вещь весьма болезненная и подчас непоправимо драматичная. Взрывая основы старой, устоявшейся, хотя и внутренне ослабевшей жизни, взрывая ее институты и смыслы и не успевая создавать новые традиции, – революционные ломки приоткрывают и высвобождают огромные и глубокие залегания «коллективного бессознательного», высвобождают и выводят наружу целые пласты архаических ментальных структур: иждивенчество, жажду передела благ и уравнительной «справедливости», мстительные страсти[453]… Русская литература прошлого столетия (как критики или печальные ироники «Великого Октября», так и его апологеты – весь спектр нашей словесности от Ивана Бунина до Александра Серафимовича) подробнейшим образом описала весь этот круг явлений.

Развитие современных производительных сил вызвало к жизни многомиллионные пласты духовного люмпен-пролетариата, ставшего объектом и социального, и культурного отчуждения.

Действительно, если говорить об отчуждении, – миллионы и миллионы нынешних людей рождаются, живут и умирают, будучи объектами, по крайней мере, двойного отчуждения:

– отчуждения социального (они в той или иной мере вытеснены из материального и интеллектуального производства[454], хотя общество и способно до поры до времени обеспечить эти новые массивы по большей части вынужденных бедняков или социальных маргиналов некоторым минимумом «хлеба и зрелищ»[455]),

– отчуждения культурного (я бы сказал даже жестче: отчуждения когнитивного).

И вот на этом последнем типе отчуждения – именно с точки зрения библиотековедческой – стоит остановиться подробнее.

Культура предшествующей эпохи (по Маршаллу Мак-Люэну – культура «гуттенберговской галактики», по Юргену Хабермасу – культура «модерн-проекта») имела в своей основе опыт работы с бумажной книгой и связанный именно с бумажной книгой опыт картезианского самоанализирующего и саморазвивающегося знания. На этой культуре бумажной книги-кодекса (как правило, светской) строились и наука, и поэзия, и образовательные процессы. Причем последние касались не только культурных элит, но и широких масс: объяснить грамматическое правило, доказать теорему, описать (хотя бы даже самым поверхностным образом) причинную связь явлений и событий в естествознании или в истории, показать последовательность тем и событий в литературном тексте, – все эти навыки в той или иной мере усваивались даже хорошими учениками средней школы.

Но вот пост-модерная культура, электронная культура оперирует en masse не столько саморазвивающимися понятиями и смыслами, сколько комбинаторикой образов, подчас случайных ассоциаций, острых и далеко не всегда продуманных парадоксов… Короче, принуждающая логика (которая также может иметь свои провалы и тупики) теснится произвольной комбинаторикой. Тем самым отчасти подрывается и логическая основа мыслительных способностей человека[456]. Не факт, не доказательство, но произведения в жанре «фэнтази» с их несдержанным авторским произволом выглядят как бы эмблемой этой новой электронной массовой культуры. Произвольные «фэнтази» – через компьютерные игры – входят как бы в самую сердцевину этой отчужденной от самой себя культуры.

12 лет занятий с аутичными детьми укрепили меня в этом мнении: подлинная жизнь электронного аутиста – его владычество в мipe компьютерных «фэнтази»: он взрывает виртуальные замки и сбрасывает в пропасти виртуальные машинки, уничтожает неугодных ему виртуальных человечков; здесь, в этом владычестве – его главная и подлинная жизнь. Жизнь же в мысли и во плоти воспринимается им как некая досадная помеха, возмущающая его виртуальный мip и виртуальный «покой». Дело доходит до ненависти к реальной окружающей жизни – особенно у тех детей, которые не получили потребную им меру внимания, заботы и любви. Возможно, здесь кроется одна из причин участившихся в последние годы случаев немотивированных, в том числе и серийных, убийств и демонстративных групповых избиений, совершаемых школьниками и студентами.

Может быть, со временем эта электронная революция, преодолев свои отчуждающие издержки, раскроет перед множеством людей новые горизонты не только интуитивного, но и рационального познания. Но сегодня этими плодами электронной революции способны пользоваться лишь немногие. По глобальному счету – тысячи среди многих миллионов. А огромные массы людей погружаются в сети поверхностного электронного общения. Социальное иждивенчество дополняется интеллектуальным и информационным.

Таким образом, из мipa нынешнего культурного люмпена уходят и книга-кодекс и – одновременно – живой другой человек. А современная библиотека оказалась лицом к лицу с кризисом социокультурного, психологического и когнитивного отчуждения.

В горизонте сегодняшнего дня противостояние библиотеки объективным силам человеческого отчуждения и оскудения (в частности, и у нас на Руси) кажется почти что проигранным. Однако, на мой взгляд, у библиотеки есть свое вечное теперь, которое так или иначе востребуется не только и даже не столько сегодняшними, сколько, как мне кажется, завтрашними поколениями человечества. Если, конечно, как говорили древние мудрецы, «будущее будет».