Сырьевое и человеческое

То, что описано мною выше, касается всей сложной и неустойчивой системы нынешнего глобального общежития – и Севера, и Юга, и Запада, и Востока. Постмодернистские тенденции маргинализации, т. е. выпадения из общих жестких закономерностей и классификаций, прослеживаются повсеместно, включая и религиозные ландшафты нашего Отечества[441].

И в этих условиях очевидна потребность нового подхода к восприятию предшествующих и современных мipoвых вызовов, потребность созидания новых форм духовности и рациональности, критически принимающих в себя и на себя опыт прошлого и настоящего. Новых – не в смысле отторжения прошлого и настоящего, но в плане их постоянного и всестороннего переосмысления в свете меняющихся жизненных – национальных, региональных, глобальных – условий. Мексиканский историк и философ Леопольдо Сеа (Zea) еще в 70-е годы определил этот новый, по существу, постмодернистский, но преодолевающий постмодернистские нигилистические соблазны подход как «проект самообретения (el proyecto asuntivo)»[442]. Если угодно, это проект непрерывного, пристального и критического диалога сознания с прошлым и настоящим, со «своими» и «чужими». Проект реабилитации самосознания в век поспешных комбинаций образов, лозунгов и обрывков мыслей.

Стремление сознания принять на себя всю эту сложность и многосоставность глобального мipa, – однако принять не как «смесительное упрощение» (выражение старого и весьма многозначного русского философа К.Н. Леонтьева, 1831–1891), но как некий трудный вызов к осмысленному созиданию духовно-нравственной Вселенной внутри человеческой личности, а через нее – ив сложных цепочках человеческой коммуникации, – становится непреложной потребностью глобального выживания. Без внутренней работы совести и веры это выживание едва ли возможно. Глубочайшие внутриличностные процессы, не требуя себе никаких привилегий, никакого шумного publicity, никаких властных прерогатив, – всё же объективно выходят на авансцену сегодняшней истории.

Может быть, некоей невольной данью этому процессу и оказывается суетливый коммерциализированный спрос на религиозную символику, суетливое смешение религиозно-нравственных исканий и понятий со множеством массовых предрассудков и скороспелых суеверий. Не случайно этот процесс массового псевдорелигиозного, а по существу, оккультистского, «смесительного упрощения» так заботит и множество нынешних богословов, и просвещенную часть священнослужителей, и ученых (которые подчас даже и не понимают всерьез разницу между областями собственно религиозного и оккультного, но озабочены нынешним натиском оккультизма на сферу научного мышления) [443]. Действительно, за этим «смесительным упрощением» стоит всё тот же потребительский и «сырьевой» подход к духовной сфере. Подход истощающий и эксплуататорский.

Но потребность в процессах духовно-нравственного переосмысления человеком себя в мipe и мipa в себе, потребность в «проекте самообретения» – всё же остается непреложной. А что может быть противопоставлено этой насущной потребности? – Разве что ставка на экстенсивный рост, по определению предполагающий примат природо– и культуроразрушающей сырьевой экономики, сырьевой манипуляции людьми и воинствующий идейный примитивизм. Ныне это предмет забот не только богословов, ученых и светских интеллектуалов, но даже и части политиков[444].

Во всяком случае, эта потребность противостоит тем симптомам всеобщего внутреннего разрушения, которые покойный русско-грузинский философ М.К. Мамардашвили определил как симптомы «антропологической катастрофы» [445].

Однако – вопреки всем индивидуальным, коллективным и глобальным «виоленсиям», вопреки всем столь характерным для обоих наших человеческих Континентов – Латинской Америки и России – метаниям между бытовым скептическим фатализмом и синдромом дорвавшегося до власти мстительного «преторианца»[446], – глубинная работа сознания над поисками присутствующих в истории базовых человеческих смыслов, над поисками не взвинченных деклараций, но именно духовных знаков человеческого присутствия в Бытии и присутствия Бытия в человеке, – продолжается[447].И эти поиски составляют живую душу и религиозного, и художественного, и философского, и научного, и – в конечном счете – социального творчества.

И посему мне хотелось бы завершить всё предложенное выше рассуждение о неотступности поисков подлинных и глубинных жизненных смыслов переведенным мною стихотворением чилийского поэта Омара Лары “El lenguaje mas querido”[448]. Смыслов, которые пронизывают весь наш опыт богопознания, познания жизни, истории, повседневности и любви. Итак, —

Омар ЛАРА

ЯЗЫК ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ

Язык заветный и непонятный

которым я мог бы назвать твое имя

единственное из тысяч и тысяч

вёдомых или неведомых имен

язык заветный и непонятный

на нем я когда-то распрощался с тобою

а после звал тебя и звал до отупенья

надеясь без надежды на встречу

язык заветный и непонятный

где встречи превращаются в расставанья

язык

в котором ищу тебя бесконечно зову —

да только не слышу ответа

язык

который – не узнавая – теряю

язык тоски и ожесточенья

ускользающий

утекающий

неповторимый