Познавательные парадоксы

Нынешняя российская историография, а с нею и историческая мысль и – шире – историческое сознание, переживает неизбежную, мучительную, но, на мой взгляд, не вполне продуктивную парадигмальную ломку: от догматической теории «формаций» мы решительно и во многих отношениях бездумно перешли к столь же догматически трактуемым «цивилизационным» концептам[625]. Действительно, одна из воистину варварских черт нашей казенной – советской, равно и постсоветской – социогуманитарии связана с тем, что наводящие и условные историологические понятия (прежде «формации», нынче – «цивилизации») мы трактуем как безусловные принципы исторической онтологии, под каковые стремимся подверстать всё богатство культурно-исторической жизни.

Однако, даже в самом первом внимательном приближении к проблематике мipовых цивилизаций мы сталкиваемся, по крайней мере, с тремя познавательными парадоксами.

Парадокс 1. Мip Нового и Новейшего времени есть мip воистину многоцивилизационный или – цивилизационно «многополярный», но в то же самое время – это мip в значительной мере европоцентричный, насквозь пронизанный элементами евро-североамериканского (не побоюсь даже сказать – евро-северноамерикано-российского) социоэкономического, политико-идеологического, научного, технологического, эстетического и отчасти даже правового опыта.

Парадокс 2. Цивилизационная проблематика, цивилизационная парадигматика исторического знания, в конечном счете, имеет не так уж много общего с реальными проблемами зарождения, становления и нынешних обстоятельств истории европейских народов. Истории, весьма глубоко, хотя, разумеется, и недостаточно, изученной и тематизированной. Европеистике тесно и душно в жестких цивилизационных концептах. Последние могут быть небесполезной и подчас даже необходимой частью эвристики европейской истории; они и были таковыми во времена Гизо, Бокля или даже Тойнби; они остаются элементами нынешней пан-европейской политической риторики и прагматики. Но живая проблематика гуманитарного знания, равно требующая и проблемно-концептуальных («номотетических»), и описательных («идиографических») подходов, – а главное, и умения сочетать эти подходы, – перерастает полунаучную догматику.

Парадокс 3. История российская, как тысячелетняя история[626] сочетающего в себе преемственность и постоянные внутренние перемены полиэтнического, поликонфессионального и поликультурного и не вполне гармонизированного на своих огромных пространствах человеческого сообщества, – как бы вопиет против догматических притязаний идеологов-«цивилизационщиков». Да и цивилизационные отношения России со многочисленными и не вполне друг на друга похожими народами Европы и Северной Америки весьма сложны и неоднозначны. Если иные цивилизации мы, российские исследователи, можем обсуждать как особый, в той или иной степени объективированный предмет своих научных занятий, то здесь, по словам серьезного ученого-русиста В.Г. Хороса, мы сталкиваемся с некоей непреложной познавательной трудностью: «Европейская цивилизация глубоко вошла в нас самих» [627].