Науковедение как самопознание Науки

В Англо-саксонском мipe категория “Science of Science” (позднее – “Studies of Science”) прочно утвердилась лишь во второй половине XX столетия и означало прежде всего именно область Science, т. е. точных и естественных наук.

Но несколько иной была судьба понятия науковедения в ареале Славяно-российском. Понятие науковедения впервые было введено и обосновано в 1926 г. русским ученым Иваном Адамовичем Боричевским (1892–1941) [Боричевский 1926] [667]; а в 1928 г. при Польском институте поощрения наук был создан специализированный Науковедческий кружок (Kolo naukoznawcze); а в 1935 г. появилась статья Марии и Станислава Оссовских с попыткой систематизации науковедческой дисциплины [Хюбнер 2001]. Так что на переломе 20-х – 30-х годов прошлого столетия на восточных окраинах Европы была намечена целая программа изучения Науки как большого культурно-исторического феномена, объемлющего собой и область идей, и эволюционирующие во времени формы организации человеческой деятельности, и внутренний опыт и судьбы создателей научного знания. А уж дальше пошли репрессии, война, полоса послевоенных репрессий…

Признание и настоящее развитие предмета науковедения началось в нашей стране лишь с 60-х гг. прошлого века. Когда – вследствие изменения социального состава населения и вследствие усложнившихся нужд индустрии, обороны и даже самой культуры – стала очевидной невозможность трактовать феномен Науки и научную деятельность в унизительных истматовских категориях «надстройки» и «прослойки»[668].

Если говорить о процессах воссоздания науковедческого знания в России, то здесь следует отметить выдающуюся роль философа, математика и науковеда Василия Васильевича Налимова (1910–1997). В. В. Налимов уделял особое внимание осмыслению Науки именно как феномена человеческого, глубоко связанного с культурным опытом народов и поколений. Именно Василий Васильевич наиболее отчетливо отстаивал в своих трудах смысл и предназначение науковедения как самосознания Науки во всей сложности ее идейных, культурно-исторических, социо-экономи-ческих и человеческих связей.

Заслуги отечественных ученых в области логики и методологии науки признаны и в России, и в мipe. Но это – проблематика особого исследования.

Однако советское (по большей части, российское и украинское) науковедение, именно как науковедение последней трети XX века, если не считать трудов Михаила Константиновича Петрова (1923–1987), более всего сосредоточивалось на управленческих и организационных проблемах науки. Отдельным руслом шли в позднесоветские годы исследования, посвященные истории научного знания: не только истории конкретных наук, но именно истории феномена Науки как такового. Здесь следует выделить прежде всего труды Пиамы Павловны Гайденко.

Однако – в ходе усложнения и кризисных явлений в нашей общественной и культурной жизни – встал вопрос о потребности нового языка, нового круга категорий для понимания и развития феномена Науки. И особо важным стимулом для осознания этой потребности оказались труды целого ряда западных философов науки – таких, как Александр Койре, Гастон Башляр, Карл Раймунд Поппер, Дерек де Солла Прайс, Томас С. Кун, Имре Лакатос (правильнее – Лакатош), Илья Пригожин и др. [669]

Как мне представляется, ответом именно на эту культурно-историческую потребность и явились науковедческие искания М. А. Розова и его коллег. Нужно было решать науковедческую проблематику в большой проблемной связке: мысль – институты – культура – общество – люди. И чтобы лучше разобраться в идеях Михаила Александровича и довести их до читателя, я отчасти вынужден буду говорить о них собственными словами, в собственных категориях.