Мюнхен

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Мюнхен

На состоявшейся конференции лишь Муссолини был единственным, кто изъяснялся на иностранных языках и кому доверили составление основы соглашения. В результате Мюнхенского соглашения Чехословакия была вынуждена передать Германии значительную часть своей территории, где жили 2,8 миллиона немцев и 0,8 миллиона чехов. Внутри этой территории находились крупные чешские фортификации. Немцы были поражены их мощью. Чехословакия потеряла 66 процентов угольных месторождений, 80 процентов металлургической промышленности, 70 процентов источников электроэнергии. Йодль торжествующе записал в дневнике: «Чехословакия как держава скончалась...» Потеря тридцати пяти чехословацких дивизий ослабила позиции стран, являвшихся потенциальными жертвами Германии. Англия и Франция отдавали Судетскую область немцам, но не ограничивали германских притязаний. И напрасно Чемберлен размахивал листком, подписанным Гитлером в Мюнхене, говоря: «Это мир в наше время». На Нюрнбергском процессе фельдмаршал Кейтель объяснил: «Целью Мюнхена было изгнать Советский Союз из Европы», вершить германское перевооружение.

После заключения мюнхенской сделки президент Бенеш выступил по радио: «Не ожидайте от меня ни единого слова упрека. Но вот что я скажу: жертва, которую нас заставили сделать, огромна и бесконечно несправедлива». Он проследовал в Лондон, чтобы там создать правительство в изгнании. А новое чешское правительство было озабочено исключительно умиротворением Берлина: Гитлер выдвигал все новые и новые требования. Польша получила район Тешина, часть Словакии была отдана Венгрии.

Затем выступил Черчилль: «Я хочу сказать самые непопулярные и самые нежеланные слова... Мы потерпели полное и безусловное поражение... Грабитель, грозя пистолетом, потребовал один унт. Получив его, он потребовал два». Где же выход? Франция и Британия, особенно если они будут поддерживать тесные связи с Россией, смогут воздействовать на малые страны Европы и на политику Польши. Но это возможно в будущем. А пока «...все кончено. Молчаливая, скорбящая, покинутая, брошенная Чехословакия отступает в темноту. Она претерпела это все, будучи связанной западными демократиями... Через некоторое время, не через годы, а через месяцы, Чехословакия будет включена в нацистский режим, мы присутствуем при катастрофе гигантского масштаба, в которую попали Великобритания и Франция. Давайте не обманывать себя в этом. Но не думайте, что это конец. Это только начало подведения счетов. Это только первый глоток — первое предвкушение горестной чаши, которую нам предстоит пить год за годом, если — посредством высшего акта восстановления нашего морального здоровья и воинской доблести — не восстанем снова и не выступим в защиту свободы, как в старые времена».

В этом последнем мирном году Германия создала втрое больше военных припасов, чем Англия и Франция вместе взятые. Потеря Чехословакии лишила западных союзников 21 отборной дивизии, 15 или 16 дивизий второй линии, а также тех чешских крепостей, которые в дни Мюнхена приковывали к себе не меньше 30 германских дивизий. Кроме того, чешские заводы «Шкода» представляли собой второй по величине военно-индустриальный комплекс в Европе, который произвел между сентябрем 1938-го и сентябрем 1939 г. почти столько же военной продукции, сколько вся военная промышленность Англии.

Советник германского посольства в Москве Вальтер фон Типпельскирх 3 октября 1938 г. передал в Берлин свою оценку влияния происшедшего в Мюнхене на советское руководство. «Типпельскирх считал само собой разумеющимся, что Советскому Союзу придется пересмотреть свою внешнюю политику, «посуроветь» в отношении Франции и быть «более позитивным» в отношении Германии. Он полагал, что «сложившиеся обстоятельства дают благоприятные возможности для нового и более широкого германского экономического соглашения с Советским Союзом». Это было первое указание на процесс, который в конечном счете привел к августу 1939 г.

Что должен был принести новый, 1939 год? Английская разведка давала самые пессимистические прогнозы. Министр иностранных дел лорд Галифакс 28 января секретно уведомил президента Рузвельта, что «начиная с ноября 1938 года появились признаки, со временем становившиеся все более определенными, что Гитлер наметил дальнейшие внешние авантюры на весну 1939 года... Донесения показывают, что Гитлер, поддерживаемый Риббентропом, Гиммлером и другими, рассматривает возможность нападения на западные державы в качестве предварительной операции, за которой последуют действия на Востоке».

В январе 1939 г. Гитлер утвердил план «Z», согласно которому к 1943 г. строились четыре линейных судна, а к 1944 г. — 6 линкоров водоизмещением 60 тысяч тонн каждый. «Если мне удалось за шесть лет создать Третий рейх, то флот вполне может выстроить зато же время шесть кораблей». Авиационная промышленность, по наметкам фюрера, должна была выпускать 20—30 тысяч самолетов в год, в том числе 2 тысячи тяжелых бомбардировщиков стратегического назначения, способных достичь Англии, России и США. Число бронетанковых и моторизованных дивизий должно было к середине 1940-х гг. увеличиться с 6 до 20. Предстояла всеобщая модернизация железных дорог рейха.

Немцы эффективно использовали возникшие возможности. В Германию были привезены 40 тысяч квалифицированных чешских рабочих. Три бронетанковые дивизии вермахта были оснащены танками, пушками и грузовиками, собранными на чешских заводах. Два самых крупных чешских завода — «Шкода» в Праге и государственный Чешский оборонный завод — были включены в собственность рейха. Французское экономическое влияние в Восточной Европе быстро было заполнено германской мощью.

Теперь, после крушения системы европейской безопасности, Сталин без прежней охоты шел на контакте западными державами. Английские попытки улучшить отношения с СССР не получили поддержки. Обращаясь к XVIII съезду ВКП(б) 10 марта 1938 г., Сталин заявил о начале новой империалистической войны, о «переделе мира, пересмотре границ, сфер влияния, колоний — при помощи военных действий». В Европе, по его мнению, уже сложились два блока империалистических держав. С одной стороны страны Антикоминтерновского блока, а с другой — Запад, возглавляемый Британией и Францией. «Франция и Англия отвергли политику коллективной безопасности, коллективного сопротивления и заняли позицию нейтралитета... А политика невмешательства означает молчаливое согласие, попустительство агрессии, потворство в развязывании войны... Это опасная игра, равносильная погружению всех воюющих держав в трясину войны... с тем, чтобы ослабить и измотать друг друга, подстрекающая немцев идти на восток, обещая легкую наживу и внушая: «Только начните войну с большевиками, и все будет в порядке».

Разбитые армии хорошо учатся — это прописная истина. Испытав унижение в Первой мировой войне, страна, жертвуя всем, создала предпосылки отмщения. Она согласилась на диктатуру ради силы, ради избежания повтора, унизительной капитуляции.

В стране удивительно мало памятников тем самоотверженным воинам, что беззаветно хранили страну. Две триумфальные арки в честь победы над Наполеоном, часовни на поле Бородинском* скромные «вечные огни», гипс общих постаментов, фанерные звезды и тихое забвение. Удивительно — ни одного монумента в честь Великой — Первой мировой войны, обильно усеявшей западные границы костями наших воинов. В далеком Сен-Женевьев-де-Буа стоит надгробие над генералом Алексеевым; но большинство его соратников по мировой и гражданской войнам упокоились без знаков поклонения. Ничего похожего на западные некрополи, на потрясающий монумент Лейпцигской битве народов, львам Ватерлоо, огромному кресту над участниками (с обеих сторон) гражданской войны в Испании, не говоря уже об огромных по площади, тщанию в уходе полях солдатских кладбищ двух мировых войн в Европе, о бесчисленной «кавалерии» конных статуй полководцам гражданской войны в США.

Понятно, страна постоянно выходила из кровавых конвульсий, и сыновьям было не до мраморно-бронзового великолепия в честь предшествующих поколений. Но частью объяснения является то, что жизнь человеческая на Руси ценится недорого. А сами воины видят естественной участью лечь жертвой начальственного порыва, непродуманных действий, порыва добиться победы любой ценой. И они нам молчаливый укор.

Да, Россия представляет собой незападную страну, и эгоистический индивидуализм — в реальной жизни, а не на уроках литературы и истории, — чужд ее эмоциональному коду. Более того, Россия — это единственная незападная страна, которая сумела противостоять натиску с Запада шведа Карла XII, француза Наполеона, немцев Людендорфаи Гитлера. Она избежала участи обеих Америк, Индии, Китая, Оттоманской империи и полтысячи лет не знает над собой владыки или опекуна. В этом гордость России. Жертвенная патриотическая любовь безвестных солдат стала стеной на пути всех, кто избирал Россию своей мишенью.

Немцы сумели научными методами своей армии, великолепной организацией, осмысленностью своих действий, сочетанием воображения и стойкости, превосходством стратегии, тактики и техники довести обессилевшую Россию до позора Брестского мира. Россия потеряла тогда два миллиона своих солдат на поле боя, шла от поражений к поражению, дважды сменила государственный строй и все же была вынуждена покориться неизбежной судьбе. По Брестскому мирному договору она потеряла треть европейской территории страны: Украину, половину Белоруссии, Прибалтику, Молдавию, Закавказье.

Невозможно понять смысл русского коммунизма, не учитывая затаившееся в национальном русском сознании представление о том, что внешне находящаяся на подъеме романовская Россия дискредитировала себя неспособностью отстоять независимость и целостность страны. Государственное дело Петра оказалось в ненадежных руках, открылась бездна цивилизационного отставания России от индустриальной цивилизации Запада. И она согласилась на гигантскую социальную трансформацию ради того, чтобы никогда более не испытать брестского позора. 20—30-е гг. были временем насильственной модернизации, стимулируемой (по меньшей мере, отчасти) желанием избежать бессилия 1914—1917 гг. К Голгофе 1941 г. Советская Россия вышла более оснащенной, индустриальной, организованной — уплатив за этот рывок тяжелую социальную цену.

Ну а можно л и было сравнивать блестящих генералов русской императорской армии, этих стратегов ранга генерала Алексеева, с доморощенными маршалами в обмотках? Большевики казались западным и германским политикам мастерами строить домны в тайге и пускать пыль в глаза доверчивым западным писателям. Выражение «потемкинская деревня» вошло в западный лексикон еще двести лет назад. Теперь Сталин с точки зрения Запада создал в России самую фантастическую по масштабам «потемкинскую деревню». В этой деревне было много танков и самолетов, но еще больше было в ней страха, темени, безалаберности и бездумного послушания. Так полагали немецкие генералы 1940 г., столь великолепного для Германии.

Бедой и горем страны стали ее изоляция, оторванность от внешнего мира и его опыта. Страх самого Сталина оказаться «поклонником Запада» обернулся фактически преступлением перед своей страной: армия не сумела извлечь уроки из западноевропейской и польской кампаний германской армии. Скованность догмами не позволила прямо указать на самое слабое место наших войск — отсутствие надежной связи и координации (а это подразумевает наличие радио-и телефонной связи, постоянной авиационной разведки, действенной службы тыла).

На унижение 1914—1917 гг. ответили первоклассными талантами наших инженеров и рабочих — они сказались в создании танков и самолетов, заметно превосходящих по боевым характеристикам западные.

Многие различия двух обществ проистекали даже не из идеологии, а из контрастных особенностей цивилизационного опыта, западного и восточноевропейского. Индивидуализм с одной стороны и коллективизм — с другой, рациональность и эмоциональность, протестантская трудовая этика — и энтузиазм самоотвержения, опыт реформации и традиции православия. Эти различия существовали задолго до петровской эпохи, сохранились в советское время и долго еще будут существовать после нас. Пять столетий подряд демонстрировал Запад победу качества над количеством, победу западной рациональности над фатализмом незападных народов. Вот почему человеку Запада всегда было трудно осмыслить особый случай России, подлинный источник русской силы.