5.15. Аффект радости и образ мудреца

Какой образ жизни видится Спинозе наиболее достойным? Ответ на этот вопрос содержится в схолии 2 к теореме 45 ч. IV. Целью человеческих стремлений является уподобление божественной природе, а этому соответствует более высокая, чем обычно, степень совершенства человека: «Чем большую радость мы испытываем, тем к большему совершенству мы переходим» – «все, что приносит радость, – хорошо» (IV Прибавл. 30). Показателем перехода человека от меньшего совершенства к большему является состояние, или аффект, радости, или удовольствия (laetitia) (III 11 схол.). Одновременно, как мы знаем, аффект радости утверждает большую, чем прежде, силу существования нашего тела, а следовательно, увеличивает и способность ума к мышлению (Общ. определ. афф. III). Таким образом, радость, испытываемая человеком, является свидетельством его благой жизни, когда его тело обладает большими возможностями для действия, а ум расширяет пространство своего познания, то есть в данном случае эти два качества усиливают в человеке его стремление к сохранению своего существования (бытия) и одновременно являются свидетельствами (знаками) усиления в нем такого стремления. А оно и составляет высшую добродетель человека (IV 22).

Отметим, что чаще всего у Спинозы определение свободного человека (liber homo), который воплощает в себе добродетель, совпадает с понятием мудреца (sapiens) (IV 67–73). Если продолжить исторические аналогии, то в этиологии аффектов Спиноза в значительной мере расходится со стоиками и сближается с их оппонентами – перипатетиками²⁹. Более того, рисуемый им образ мудреца неожиданным образом усваивает себе еще и эпикурейские черты. Здесь важнейшее значение приобретает для него оценка роли телесной субстанции в формировании аффективных состояний, в данном случае – в переживании аффекта радости (удовольствия). Поскольку Спиноза однозначно связывает аффекты с протяженным модусом субстанции, т. е. человеческим телом, для него обращение к предметным аксессуарам гедонистического опыта становится неизбежным. В этом случае телесная компонента человеческого существа становится неисчерпаемым ресурсом способности воображения, которая, как мы уже отмечали, и продуцирует ложные образы (аффекты). Для Спинозы телесная среда представляет собой фабрику по производству грез, поскольку именно она подпитывает телесную структуру необходимой физической пищей, которая сублимируется в деятельность мозга, способного постигать одновременно множество вещей. А это необходимым образом включается у Спинозы в модель доступного человеку телесного и духовного совершенства: «Дело мудреца пользоваться (uti) вещами и, насколько возможно, наслаждаться (delectari) ими»³⁰. Вот как Спиноза описывает времяпрепровождение мудреца: «Мудрецу следует, говорю я, поддерживать и восстанавливать себя умеренной и приятной пищей и питьем, а также благовониями, красотой зеленеющих растений, красивой одеждой и музыкой, играми и упражнениями, театром и другими подобными вещами, которыми каждый может пользоваться без всякого вреда другому» (IV 45 схол.2). Такой образ жизни он называет «самым лучшим».

Здесь ни слова не говорится о наслаждении умственными предметами, не говоря уже о блаженстве (beatitudo), высшей радости (gaudet V 42)³¹, доступной человеку, – интеллектуальной любви к Богу, описанию которой у Спинозы посвящена вся пятая книга его «Этики». Более того, Спиноза полагает, что именно такая радостная и спокойная жизнь ума и тела, исполненная изысканных чувственных удовольствий, не только позволяет мудрецу (vir sapiens) достигать все больших совершенств его человеческой природы, но даже дает ему право «необходимым образом быть причастным к природе божественной»!³²

В этом фрагменте, как и во многих других, со всей очевидностью обнаруживается гедонистическая компонента морального идеала Спинозы. Можно привести еще один пример отождествления добра с аффектом радости: «Под добром я разумею здесь всякий род радости (laetitia) и затем все, что ведет к нему» (III 39 схол.)³³. Очевидно, что понимание природы аффектов у Спинозы приближается к эпикурейскому идеалу блаженной жизни и далеко отстоит от стоического учения о страстях души. Если Эпикур полагал, что наслаждение (hedone) есть «первое благо, сродное нам», а также «начало и конец блаженной жизни» (Диоген Лаэрций, X 129), то в число наслаждений (наслаждения в движении) он, наряду с прочими, включал и аффект радости (chara, соотв. лат. laetitia, или gaudium) (там же, X 136). Сложнее обстоит дело со стоическим пониманием радости (chara) – стоики относили ее к числу благих душевных чувств, или разумных расположений души (eupatheiai), противопоставленных страстям (pathe). В то же время, в отличие от эпикурейцев, они не включали «радость» в число наслаждений, поскольку в стоической этике любые виды наслаждения (hedonai), безусловно, относились к порокам³⁴.

Одновременно свободный человек у Спинозы наделен множеством благих качеств души (добродетелей), каждое из которых потребовало бы отдельного комментария (некоторых из них мы касаемся в различных главах нашей книги): человек свободный, т. е. живущий единственно по предписанию разума, не руководится страхом смерти, но стремится действовать, жить, сохранять свое существование на основании преследования собственной пользы, поэтому он ни о чем так мало не думает, как о смерти (IV 67); если бы люди рождались свободными, то они не могли бы составить никакого понятия о добре и зле (IV 68); при необходимости человек свободный может выбрать бегство с поля боя с таким мужеством и присутствием духа, как и сражение (IV 69); только люди свободные бывают наиболее благодарными по отношению друг к другу, поскольку только они бывают связаны между собой узами дружбы или стараются делать друг другу добро с одинаковым рвением любви (IV 71); человек свободный никогда не действует лживо, но всегда честно (IV 72)³⁵; человек является более свободным в государстве, где живет по общим установлениям, нежели пребывая в одиночестве; человек, твердый духом, никого не ненавидит, ни на кого не гневается, никому не завидует, никого не презирает и менее всего объят самомнением. Названная твердость духа (fortitudo) у Спинозы составляет основание истинной свободы (vera libertas) человека (IV 73 схол).

Как мы видели, аффект радости (пассивное состояние ума, подверженного смутным идеям) понимается Спинозой в качестве своеобразного проявления добра и добродетели. Как мы знаем (см. главу «Аффекты»), само определение добродетели у Спинозы включает в себя аффективную составляющую. Как известно, одна из характеристик добродетели у Спинозы необходимо предполагает присутствие в ней аффективных элементов. Это представление лежит в основании того гедонистического образа мудреца, который был нарисован им в схолии 2 к теореме 45 ч. IV «Этики». В соответствии с ним «невинные» в моральном смысле эмпирические удовольствия могут способствовать формированию позитивного склада ума, поскольку лежат в основании аффекта радости (laetitia), способствующего переходу ума к большему совершенству (III 11 схол.). Традиционные добродетели, которые для Спинозы свидетельствуют об активных состояниях человеческого ума – мужество (animositas) и великодушие (generositas), – рассматриваются им как разновидности желания, он называет их «действиями, вытекающими из аффектов», т. е. также не отрицает их аффективную природу (III 59 схол.).

Соответственно в схолии к теореме 11 ч. III «Этики» Спиноза утверждает, что любые переходы ума от одного состояния к другому при радости и печали остаются свидетельствами радикального несовершенства человеческого ума и характеризуются как пассивные состояния (страсти – passiones). Сам Спиноза вполне определенно высказался относительно различия между аффектом радости и реальной способностью человеческого ума находиться в состоянии активного действия: аффект радости может считаться благим лишь постольку, поскольку он оказывается согласным с разумом, т. е. он увеличивает способность человеческого ума к действию; в то же время он не дает возможности нам адекватно представлять себя и свои действия, поэтому и в данном случае в нем присутствует определенная мера пассивности.

Отсюда следует, что, будучи причастным к позитивному («благому») аффекту радости, мудрый человек не является в полной мере совершенным, поскольку этот аффект не дает ему возможности однозначно следовать своему первичному стремлению – сохранению своего существования (IV 20). Это стремление не должно ограничиваться каким-то определенным временем. Аффект же, будучи смутной идеей, неразрывно связан с телом, поскольку для Спинозы любые состояния ума выражают состояния тела, да и познание умом самого себя представляет собой восприятие им идей состояний тела (II 23). И пока существует тело, ум будет подвержен пассивным состояниям (V 21 и V 34). Поэтому высшая добродетель ума, связанная с адекватным познанием (по третьему, интуитивному роду познания), оказывается возможной только в представлении умом своего тела под формой вечности (там же), т. е. за пределами земной жизни человека.

Таким образом, становится очевидным, что в своей моральной философии Спиноза различал два типа морального совершенства человека — земное, остающееся в пределах «позитивных» аффектов, и высшее, связанное с познанием Бога и обращенное к вечности. Первое требует интереса к жизни и ее реальностям (гедонизм своего рода), второе устремляет взгляд за границы эмпирической природы человека.

Вместе с тем причастность человеческого ума ко второму (рассудочному) и третьему (интуитивному) роду познания, о которых идет речь в схолии 2 к теореме 40 ч. II «Этики», создает условия, при которых наш ум становится нечувствительным к аффектам и получает способность к вечному существованию (V 23; V 29; V 38). Но третий, интуитивный, вид познания обладает еще одним преимуществом – именно в нем человеческий ум достигает максимального познания Бога. Он превосходит рассудочный (универсальный) способ тем, что в интуиции мы непосредственно приближаемся к Богу, исходя из сущности такой единичной вещи, какой является наш ум, который прямо вытекает из божественной природы, всегда зависит от Бога и привязан к Богу (V 36 схол.)³⁶. Интуитивное познание, представляя собой высшую добродетель ума (summa mentis virtus), сопровождается особого рода аффектом – блаженством (beatitudo)³⁷, которое выражается в интеллектуальной любви ума к Богу и составляет часть бесконечной любви, которой Бог любит самого себя³⁸. Еще оно обозначается как спасение (salus) и свобода (libertas) (там же). Блаженство не только является свидетельством наличия в нашем уме некоторой вечной его компоненты, т. е. готовности ума к вневременной жизни. Важнее другое – в состоянии блаженства человек прямо в своем эмпирическом существовании, еще пребывая в своей смертной оболочке, осознает или переживает свою причастность к вечной истине или к божественной природе, от которой он никогда и не отделялся, поскольку наш ум, как мы знаем, составляет часть бесконечного разума Бога (II 11 короля.). Как говорит Спиноза, мудрый человек (sapiens) «познавая с некоторой вечной необходимостью себя самого, Бога и вещи, никогда не прекращает своего существования (esse)» (V 42 схол.).

Примечания

¹ Хороший обзор современного состояния проблемы conatus у Спинозы дается в статье Вильянена (Viljanen V. On the Derivation and Meaning of Spinoza’s conatus Doctrine // Oxford Studies in Early Modern Philosophy V. IV. Ed. by D. Garber and St. Nadler. Oxford: Clarendon Press, 2008. P. 89—113).

² Отражение традиционной антично-христианской онтологии добра.

³ «В каждый момент времени я подчинен необходимости быть определяемым к действительности тем, что не находится в моей власти… бесконечный ряд событий, который я всегда могу лишь продолжить в заранее уже определенном порядке и нигде не могу начинать спонтанно, был бы непрерывной цепью природы, и моя причинность, таким образом, никогда не была бы свободной» (Кант И. Собр. соч.: В 8 т. М.: ЧеРо, 1994. Т. 4. С. 487).

⁴ Строго говоря, Спиноза даже в этом случае не лишает человеческий ум его частной природы, еще раз напоминая нам о том, что даже в вечности наш ум остается только частью бесконечного божественного ума и потому не может быть полностью свободным от взаимодействий с иными частями этого резервуара вселенского интеллекта, другими словами, он всегда будет зависеть от Бога (V 36).

⁵ Beck L.W. A Commentary on Kant’s Critique of Practical Reason. Chicago, 1963. P. 192–193.

⁶ Бог составляет «первую и единственную свободную причину (libera causa) как бытия всех вещей, так и сущности их» (I 33 схол. 2).

⁷ Воспроизводятся мысли Декарта о причинах заблуждений нашего ума, содержащиеся в его «Четвертом Размышлении о первой философии» (Декарт Р. Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1994. Т. 2. С. 46).

⁸ Позиция Декарта в этом вопросе близка к стоическому пониманию процесса формирования морального импульса в ответ на полученные извне впечатления. Стоики большое значение придавали акту «согласия» (sugkatathesis, assensio) нашего разума с представлениями, формирующимися в нем в результате внешних воздействий. Именно возможность согласиться или воздержаться от суждения, принять или отвергнуть то или иное представление, другими словами, свобода человека относительно своих представлений лежит в основании его моральной жизни и нравственной ответственности («власть над представлениями» у Эпиктета). Моральный человек, кроме того, обладает способностью в акте выбора определять цели своей жизни (Столяров А. А. Стоя и стоицизм. М.: АО КАМИ ТРУП, 1995. С. 144–152; 170–171). У стоиков (и у Декарта) речь идет о выборе воли (prohairesis), который, как мы знаем, для Спинозы лишен реального смысла. В этом плане Спиноза оказался более последовательным сторонником каузальной идеи, чем некоторые стоики, которые также видели в любом человеческом действии некое следствие, выводимое из однозначной и неотвратимой последовательности предшествующих ему причин, или заключение, следующее из известных посылок.

⁹ Декарт Р. Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1994. Т. 2. С. 47–48. Кроме того, Декарт утверждал, что в формальном выражении человеческая воля (свобода выбора) не уступает божественной. Он называл ее свободой безразличия. Отрицательное превосходство воли над разумом заключается в том, что воля оказывается по своим притязаниям обширнее интеллекта и способна преодолевать границы истины. Дунс Скот, следуя за Августином, также полагал, что ничто не находится в нашей власти в такой степени, как сама воля, и никакое наше действие не принадлежит нам настолько, насколько воление воли. Воля обладает полной свободой – точнее, воля сама есть выражение свободы морального действия. В этом смысле воля имеет превосходство над разумом, поскольку не во власти разума полагать меру своему согласию с истиной, «ибо как только явлена истинность принципов из терминов или истинность заключений из исходных посылок, тотчас же подобает соглашаться по причине отсутствия свободы» (Блаженный Иоанн Дунс Скот. Избранное. М.: Изд-во Францисканцев, 2001. С. 447). Убедительность разумной истины не всегда оказывается достаточным основанием для определения склонности воли, или, другими словами, интеллектуальная истина непринудительна для воли.

¹⁰ «Способность, по которой ум утверждает или отрицает, что истинно и что ложно» (III 48 схол.)

¹¹ Еще одна стоическая аллюзия.

¹² Можно говорить о нецесситаризме в доктрине Спинозы. Эта концепция основывается на следующих посылках: 1. Всё, что возможно, актуально существует. 2. Всё, что актуально существует, существует по необходимости (I 16, I 29, I 33, I 35). (Garrett D. Spinoza’s Necessitarianism // God and Nature: Spinoza’s Metaphysics. Papers Presented at the First Jerusalem Conference (Ethica I). Ed. by Y. Yovel. Leiden: E.J. Brill, 1991. P. 191–218; Della Rocca M. Spinoza. N. Y.: Routledge, 2008. P. 77–78).

¹³ Декарт P. Соч.: В 2 т. M.: Мысль, 1994. Т. 2. С. 317. См. также: с. 47.

¹⁴ См. письмо Спинозы (21), написанное В. ван Блейенбергу в январе 1665 г.: «Свобода наша заключается не в случайности и не в безразличии (indifferentia), но в способе нашего утверждения или отрицания чего-нибудь, так что, чем с меньшим безразличием мы что-нибудь утверждаем или отрицаем, тем более мы свободны. Так, например, раз мы познали природу Бога, то утверждение существования Бога следует из нашей природы с такой же необходимостью, с какой из природы треугольника следует, что сумма трех углов его равна двум прямым; и тем не менее, мы никогда не бываем более свободны, чем когда мы утверждаем что-нибудь подобным образом… Эта необходимость есть предначертание (decretum) Бога… мы можем поступать свободно и быть причиной чего-нибудь, несмотря на то что все это мы делаем по необходимости и согласно божественному предначертанию. Мы можем, говорю я, до некоторой степени понять это в том случае, когда мы утверждаем что-нибудь ясно и отчетливо нами перцептируемое (воспринимаемое). Когда же мы утверждаем что-либо, что не воспринимаем ясно и отчетливо, т. е. когда мы допускаем, чтобы воля наша переступила границы нашего разума… то мы уже не можем усмотреть такую необходимость и предначертание Бога, но усматриваем [в такого рода действии] только нашу свободу, которую воля всегда заключает в себе (только с этой точки зрения дела наши и называются хорошими или дурными)… Для нас достаточно знать, что мы свободны, что это возможно, несмотря на божественное предначертание, и что мы являемся причиной зла, так как ни один поступок не может быть назван дурным иначе, как по отношению к нашей свободе» (Спиноза Б. Соч.: В 2 т. Т. 2. СПб.: Наука, 1999. С. 415–416). В этом письме, очевидно, Спиноза еще разделяет основные идеи Декарта о свободе воли и об истоках заблуждений человеческого ума.

¹⁵ Это следует из того, что все в мире определено к существованию и действию по известному образу из необходимости божественной природы (I 29) и из того, что вещи не могли быть произведены Богом никаким другим образом и ни в каком другом порядке, чем произведены (I 33).

¹⁶ «В нашей власти совершать, точно так же как и не совершать, прекрасные и постыдные поступки» (Никомахова этика, 1113 b 10–15), при этом Аристотель полагает, что «мы не можем возводить наши поступки к другим источникам, кроме тех, что в нас самих, тогда, имея источник в нас, они сами зависят от нас и являются произвольными» (Никомахова этика, 20–25). Очевидно, что в этом случае Аристотель, в отличие от Спинозы, отказывается выстраивать цепь детерминаций, выходящую за пределы склада души, уже сложившегося к этому времени у человека как субъекта морального действия. Поэтому для Аристотеля самодеятельность морального субъекта имеет своей точкой отсчета наличное состояние его душевных способностей, или его сформировавшийся к моменту выбора характер. Кроме того, в этике Аристотеля важнейшую роль играет понятие «сознательного выбора» (proairesis), близкое латинскому liberum arbitrium (в последнем наиболее отчетливо выражен произвольно-избирательный характер такого действия воли). Даже стилистически определение сознательного выбора в его «Никомаховой этике» относит моральное действие к правомочности самого человеческого субъекта, не затрагивая в этом случае столь важного для Спинозы вопроса об универсальной этиологии самого поступка: «Сознательный выбор – это, пожалуй, способное принимать решение стремление к зависящему от нас» (Никомахова этика, 1113 а 10). «Зависящее от нас», о котором позже говорил также и стоик Эпиктет, оставляет выбор за человеком.

¹⁷ Античная и современные дискуссии на тему стоического фатализма (анализ «ленивого софизма»); см.: Bobzien S. Determinism and Freedom in Stoic Philosophy. Oxford: CLARENDON PRESS, 1998. P. 199; Столяров АЛ. Стоя и стоицизм. М.: АО КАМИ ТРУП, 1995. С. 172–175.

¹⁸ Deleuze G. Spinoza et le probleme de Г expression. P: Minuit, 1968.

¹⁹ Возможно, именно такие и многие другие, подобные им, но несправедливые соображения лежали в основании следующих рассуждений Канта об атеизме Спинозы: «Мы можем, следовательно, представить себе добропорядочного человека (например, Спинозу), который твердо уверился в том, что Бога нет и (поскольку в отношении субъекта моральности это ведет к одинаковым следствиям) нет и загробной жизни; как он будет судить о внутреннем назначении своей жизни, заданной моральным законом, который он в своих поступках уважает? Он не ждет от исполнения закона выгоды ни в этом, ни в ином мире; он лишь стремится бескорыстно делать добро, к которому тот священный закон направляет все его силы. Однако его стремлению поставлен предел; он может иногда ждать от природы случайного содействия, но никогда не может надеяться на закономерное и совершаемое по постоянным правилам (какие суть и должны быть внутренне его максимы) согласие с той целью, содействие осуществлению которой он все же считает своей обязанностью и стимулом» (Кант И. Критика способности суждения. М.: Искусство, 1994. С. 327). Интересно, что в этом разделе своего труда Кант ставит в вину Спинозе приверженность последнего важной идее самостоятельности морального интереса как такового, или чистоты моральной мотивации в человеческих поступках, которую он сам же и развивает в «Основах метафизики нравов». Речь идет, прежде всего, об автономии моральной воли в ее бескорыстном следовании нравственному закону, к которому, как полагает Кант, она должна испытывать одно только чувство уважения (Achtung) без примеси всякого иного интереса. Ожидание загробной жизни и осуществление идеала счастья, которые все же нашли свое место в этике Канта, выглядят здесь как мотивы гетерономного порядка по отношению к чистому требованию моральной воли. В данном рассуждении Канта образ Спинозы, во-первых, обретает отчетливые стоические черты, а во-вторых, его моральная доктрина в изложении Канта в значительной мере утрачивает сходство с оригиналом. Причиной такой аберрации идей, скорее всего, служило то обстоятельство, что Кант не был знаком с самими сочинениями Спинозы, а черпал свои представления о его доктрине на основании трудов современных ему интерпретаторов философии великого голландского мыслителя (см.: Lord В. Kant and Spinozism. Transcendental Idealism and Immanence from Jacobi to Deleuze. L.: Palgrave Macmillan. 2011).

²⁰ Спиноза, в отличие от стоиков, не говорит о предопределенности всех происходящих в космосе событий, о промысле или о судьбе. Ведь при допущении существования хоть какого-то промысла ему пришлось бы признать наличие определенной целесообразности в процессе порождения (продуцирования) субстанцией своих модусов, которые следуют из нее только по необходимости ее божественной природы и только в порядке механических, но не целевых причин (I 16). Правда, его представления о существовании бесконечного разума Бога (II 11 кор.), о способности Бога мыслить бесконечно многое бесконечно многими способами (II 3) и о том, что Бог является имманентной причиной всех вещей (I 18), все же могут навести на мысль о допустимости в его доктрине некоторой версии предопределения божественным умом всего происходящего.

²¹ См. ссылку VI в главе «Ум и тело».

²² А. Матерой приходит к такому же выводу на основании следующего рассуждения, предполагающего переход из пространства метафизики в правовую сферу. Во-первых, Бог у Спинозы является абсолютным владыкой всей Природы и потому обладает правом делать то, что захочет, то есть всё, поскольку Он соединяет в себе суверенное право и могущество. Во-вторых, следуя геометрическому порядку, можно предположить, что поскольку Бог является имманентной причиной всех вещей, всякий индивидуум, в том числе и человек, будучи в какой-то мере Богом (Deus quatenus), обладает частью божественной мощи. Она выражается в свойственном нам стремлении к самосохранению (conatus). Именно эта присущая всякому человеку доля божественного могущества и дает нам право делать все то, что мы желаем и на что мы способны в меру наших сил. Отсюда правило человеческого бытия: «Делай, что захочешь и что сможешь!» (Matheron A. Individu et communaute chez Spinoza. P.: Minuit, 1988. R 290–292).

²³ См. примечание 20 в главе «Добро и зло».

²⁴ «Никакое действие, рассматриваемое исключительно само в себе, ни хорошо, ни дурно» (IV 59. Иначе).

²⁵ Спиноза Б. Соч.: В 2 т. Т. 2. СПб.: Наука, 1999. С. 549 и 557. Интересно сравнить рассуждения Спинозы в данных письмах к Ольденбургу с мыслями, изложенными им в письме к В. ван Блейенбергу (19) (см. в настоящем издании раздел «Метафизические и моральные основания поступка» в главе «Ум и тело»).

²⁶ А.А. Столяров, описывая безнадежные попытки схоларха стоической школы Хрисиппа соединить ее доктринальный фатализм с автономией (моральной свободой) субъекта, замечает: «Ведь он мог, не создавая себе больших сложностей, рассуждать, в духе монолитного трагического сознания, весьма созвучного провиденциальному пафосу учения, примерно так: “Человек, по велению рока ты неизбежно должен был совершить этот поступок, а мы с такой же необходимостью должны похвалить или осудить тебя”» (Столяров АЛ. Стоя и стоицизм. М.: АО КАМИ ТРУП, 1995. С. 173–174). Как мы видим, в цитируемом нами письме Спиноза фактически воспроизвел смысл этой фразы, которая, кроме того, перекликается с заключением одного античного философа относительно возможности наказания для нерадивого раба. Этот раб, видимо имеющий навыки в софистике, для оправдания факта совершенной им кражи заявил: «Мне суждено было украсть», на что философ ответил: «А мне – наказать тебя».

²⁷ В этом разделе моральной доктрины Спинозы его мысль приближается к рассуждениям Жана Кальвина в его Комментарии на послание к Римлянам (9, 14) ап. Павла: «Бог по Своему хотению удостоил милосердия того, кого было Ему угодно, а в ком захотел, осуществил строгость Своего суда. Ибо апостол хочет научить нас, чтобы в различии, которое мы видим между избранными и отверженными, наш разум довольствовался тем, что именно так и было угодно Богу – одних просветить ко спасению, а других ослепить к смерти». Речь идет у него о мотивах, по которым Господь отделил сосуды гнева от сосудов милосердия. Кальвинистская среда, в которой вращался Спиноза после своего отлучения от синагоги, могла оставить отпечаток на его миропонимании. Правда, божественная воля, лежащая в основании всякой твари, замещается у Спинозы столь же безоговорочными и неисповедимыми определениями судьбы всякой индивидуальности, исходящими от природы, субстанции и Бога. Последний лишен у него личностных качеств и самого важного из них – своеволия.

²⁸ Мудрец (sapiens) свободен от душевных волнений: Цицерон. Тускуланские беседы IV 27; Диоген Лаэрций VII, 117; Сенека Луций Анней. О спокойствии души II.

²⁹ Сравним: Спиноза: «Никто не может желать быть счастливым, хорошо действовать и жить, не желая вместе с тем быть, действовать и жить» (IV 21) и Аристотель: высшее благо как счастливая жизнь (to eudaimonein) совпадает с благоденствием и благополучием. (Никомахова этика, I, 4, 1095 а 19–20). Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. М., 1984. С. 57.

³⁰ Возможно, перед нами аллюзия на известное различение двух типов отношения человека к реальностям мира (uti и frui) у Августина (De doctrina Christiana I).

³¹ В переводе теоремы 42 ч. V «Этики» у Иванцова mens gaudet звучит как «ум наслаждается (этим блаженством)». Почему не «радуется»? А ведь это совсем разные аффекты.

³² Еще одно определение гедонистического характера дополняет приведенные выше рассуждения о природе добра и зла у Спинозы: зло есть то, что может препятствовать нам существовать и наслаждаться разумной жизнью, поэтому нам необходимо удалять это от себя; добром же мы будем называть все то, что полезно для нашего самосохранения и наслаждения разумной жизнью (IV Прибавл. 8).

³³ Сравним у Эпиктета: «Винил ли я тебя когда-нибудь? Жаловался ли я на твое управление? Я болел, когда ты хотел того. И другие болели, но я – не противясь. Я был беден, как ты хотел того, но – с радостью… Видел ли ты меня из-за этого омраченным? Не обращался ли я к тебе всегда с светлым лицом, готовый повиноваться любому твоему приказанию, любому твоему знамению?» (Эпиктет. Беседы III 5, 8—10).

³⁴ Stoicorum veterum fragmenta, coll. L ab Arnim. Lipsiae 1903, III 443. Определение laetitia, gaudium и др.

³⁵ Спиноза подчеркивает, что стремление к самосохранению есть первое и единственное основание добродетели (IV 22 королл.), а стремление сохранять собственное существование составляет основание человеческого счастья (IV 18 схол.). Может возникнуть вопрос – допустимо ли ради самосохранения прибегать к аморальным действиям, например, лжи, подкупу и т. д. (IV 72)? О возможности спасения человека от смертельной опасности ценой вероломства Спиноза рассуждает в теореме 72 ч. IV «Этики». Он ее отвергает, поскольку в этом случае ложь ради сохранения жизни отдельного индивидуума привела бы к разрушению общих прав, на которых держится человеческое общество (Спиноза был сторонником теории общественного договора). Эти размышления Спинозы предвосхищают некоторые аргументы Канта относительно допустимости лжи, изложенные им в его известном эссе «О мнимом праве лгать из человеколюбия». См. современную полемику по этому вопросу в сб.: О праве лгать. Под ред. Р.Г. Апресяна. М., 2011. Интересный анализ той же темы: Garrett D. «А Free Man Always Acts Honestly, Not Deceptively» // Spinoza. Issues and Directions. The Proceedings of the Chicago Spinoza Conference. Ed. by E. Curley and P.-F. Moreau. Leiden, 1990. C. 221–239.

³⁶ В этом тексте глагол «pendere» по своему смыслу должен выражать не столько зависимость человеческого ума от Бога, сколько привязанность его к Богу. Это указание на мистическое качество третьего рода познания у Спинозы.

³⁷ Спиноза отождествляет блаженство с любовью (V 36 схол.), поэтому можно считать блаженство аффектом.

³⁸ Знаменитая формула amor Dei intellectualis, которая предположительно была заимствована Спинозой у известного средневекового еврейского мыслителя Хасдая Крескаса, грамматически может читаться двояко – amor Dei как выражение Genetivus Subjectivus (интеллектуальная любовь Бога, когда Бог является субъектом любви) и как Genetivus Objectivus (интеллектуальная любовь к Богу, где Бог оказывается объектом любви).. Очевидно, что единственным и высшим объектом и одновременно субъектом божественной любви может быть у Спинозы только Бог, который любит самого себя. Но в акте интуитивного человеческого познания эта любовь Бога к самому себе преломляется через особое состояние (affectio) или модификацию атрибута мышления у субстанции – через единичный модус (modus) человеческого ума. Бог любит самого себя, когда человек любит Бога (V 36).